Криза молча следила за своим спутником. Таким она его еще не видела. Эльф стоял на озаренном ярким предвечерним солнцем склоне и что-то говорил на непонятном языке, хоть некоторые слова и казались смутно знакомыми. Временами Роман надолго замолкал, словно выслушивая ответ, но, кроме Кризы и него самого, здесь не было ни души. Ни птиц, ни зверей, ни водившихся в изобилии в этих краях каменных ящериц и золотистых горных кузнечиков.
Криза устала и присела на теплый камень. Она и раньше не сомневалась, что Роман — волшебник, а значит, умеет говорить с духами. Интересно, скажут ли ему духи Седого поля, где находится колодец Инты? Неужели его кто-то засыпал?
…Жалобный тягучий крик вырвал орку из задумчивости; крик, казалось, раздавался отовсюду, словно кричало само поле. Криза ошалело завертела головой и увидела стаю птиц. Они приближались с запада, против солнца, и потому одновременно казались черными и обрамленными сверкающим серебряным ореолом. Девушка вспомнила, что прошлый раз они видели эту же стаю, — издавая щемящий, надрывающий сердце клич, она медленно проплыла над головами и исчезла за пятиглавой вершиной Великого Деда. [90]На этот раз птицы вели себя по-другому. Сильно и ровно взмахивая огромными сверкающими крыльями, они направлялись прямо к путникам.
Кризе стало страшно. Она позвала Романа, сначала вполголоса, потом громко, потом отчаянно закричала, но чуткий от природы эльф, поглощенный своим непонятным разговором, даже не обернулся.
Птицы все приближались, и девушка, не соображая, что делает, схватила лук и пустила стрелу в вожака. Промахнуться она не могла — странные, похожие одновременно на огромных лебедей и орлов крылатые создания были уже совсем близко, а орка запросто сбивала белку в прыжке. Но стрела так и не попала в цель. Она вообще никуда не попала, а просто исчезла. Та же судьба постигла и вторую стрелу. Криза невольно вскрикнула и, как в раннем детстве в ожидании наказания, сжалась в комок, прикрыв руками голову в ожидании удара. Крылья зашумели прямо над ней, птичьи крики стали короче и резче — стая напала на Романа, за которого она десять тысяч раз была готова умереть, но ноги не желали сходить с места. Что-то древнее, могучее и властное велело орке оставаться там, где она есть. Девушка боролась, но с таким же успехом можно бороться с приливом или стрелять против сильного ветра.
Наконец ей удалось поднять ставшую неимоверно тяжелой голову. Хлопанье крыльев и крики к этому времени стали глуше, отдаленней. Открыв глаза, Криза ошеломленно смотрела, как подгоняемый стаей Роман быстро шел, почти бежал в сторону гор. Белоснежные крылья, спины и шеи в солнечных лучах сверкали тем же расплавленным серебром, что и трава под ногами. Девушка облегченно вздохнула: опасность ее другу не грозила, просто птицы куда-то его вели, объясняя дорогу доступным им способом. Слегка поколебавшись, орка поглядела на брошенное снаряжение и побежала за эльфом.
Криза всегда считала себя хорошей бегуньей — быстрой и выносливой, правда, она ни разу не пыталась бегать наперегонки со Светорожденным. Роман обогнал ее настолько, насколько она обогнала бы человека, и вскоре пропал в серебристом мареве. Казалось, бард шел не по земле, а по воздуху, во всяком случае все попытки Кризы убедиться в том, что она взяла верное направление, были безуспешными — она не встретила ни примятой травинки, не оброненного пера. И все-таки орка упрямо шла вперед, да и что ей оставалось делать?
Было жарко и душно, и граф Койла никак не мог заснуть. Впрочем, дело было не в жаре и не в первых в этом году комарах, а в кошмаре, в который превратилась жизнь арцийца. Он прекрасно осознавал, что делает, но проклятое тело предпочитало исполнять все прихоти Михая Годоя. Регент графа превратил в любимую игрушку, с которой делился своими планами, смаковал вещи, о которых Фредерик предпочел бы забыть, а иногда, находясь в особенно игривом настроении, заставлял графа проделывать то, чему Фредерик предпочел бы смерть. Увы! Умереть он не мог и продолжал развлекать своего мучителя.
Оказавшийся в таком же положении епископ забавлял тарскийца намного меньше, хотя иногда Михай требовал к себе и его, заставляя совершать по очереди те перечисленные Церковью грехи, на которые старик был еще способен. Тот, впрочем, воспринимал свое положение чуть ли не с удовольствием, что укрепило Койлу во мнении, что святые отцы в мыслях, а иногда не только в мыслях не прочь согрешить. Самого же Фредерика Койлу его положение доводило до исступления еще и потому, что он любил Арцию. Хуже всего было знать о замыслах Годоя, но не иметь возможности что-то предпринять. Завтра будет бой, и он, Фредерик, мог бы оказать неоценимую услугу маршалу Ландею, рассказав о вражеской армии. А вместо этого будет гарцевать на коне рядом с узурпатором с этой раз и навсегда приклеенной молодеческой улыбочкой.