А снег все шел и шел, призывая успокоиться, лечь и уснуть до весны. Даже война и та зимой впадает в спячку, как медведь или полевая крыса. От Шани я знала, что Марциал убрался на зимние квартиры, встав лагерем на Лисьем тракте чуть выше Зимней гряды. Сорвавшиеся с цепи осенние шторма его вряд ли беспокоят, но вот удержать в подчинении семьдесят тысяч здоровых бездельничающих мужчин — тут воистину следует быть сильным человеком. Впрочем, имперская армия, отойдя от моря и пушек Гверганды на безопасное расстояние, наверняка уже обросла маркитантами обоего полу, которые помогут солдатам легко и непринужденно пережить зиму и спустить жалованье. У нас такой возможности не имелось, Идакона, приютившая многочисленных беженцев, была молчаливой и хмурой: присущее маринерам безразличие к опасности не распространялось на ту, что грозила их дому.
Я не могла не видеть, как они разрываются между желанием стоять насмерть и погрузить на корабли своих женщин и детей и увезти к далеким солнечным островам, где текут прозрачные ручьи и перекликаются невиданные птицы с сиреневыми и оранжевыми перьями. Тосковали и отлученные от дел гвергандские негоцианты, чей воинственный пыл истощился от безделья и убытков, а из Арции доносили, что торговцев, менял и ростовщиков Годой, которого уже не называли узурпатором, но еще не величали императором, не притеснял.
Утром я имела сомнительное удовольствие лицезреть постные рожи торговых старшин Гверганды, явившихся к герцогу, и готова была поклясться, что они приходили жаловаться на свою горькую долю и клянчить компенсации за упущенную выгоду, хотя никто их в Идакону на веревке не приводил.
Усилием воли я забыла о купцах и вспомнила о времени — часы на камине сказали, что я проторчала у окна два часа. Снег все еще шел, и очень густо, но поднявшийся ветер разорвал облака. Коротко блеснуло заходящее солнце, но снежинки в его лучах казались черными, будто с небес сыпалась зола, а может, так оно и было. Зола несбывшихся надежд может выглядеть как снег.
Шаг в глубь комнаты, шаг во тьму… Я зажгла свечи и повернулась к роскошному зеркалу. Летом я чуть было не велела вынести его прочь, но нежелание объяснить свою причуду пересилило. Я ограничилась тем, что, оставаясь одна, занавешивала стекло шелковой атэвской шалью цвета павлиньего пера. Защитить она не могла, но создавала иллюзию преграды. Впрочем, меня больше не тревожили, понемногу я успокоилась и даже заставила себя использовать зеркало по назначению. Вот и теперь я рассматривала свое отражение. Обрезанные Лупе волосы отросли, на ночь я стала их заплетать в некое подобие кос, хоть и до смешного коротких. Занимаясь своей гривой, я снова задумалась и просидела перед зеркалом чуть ли не столько же, сколько у окна. Очнулась я от того, что моей щеки коснулось нечто неуловимо прохладное: мои друзья-тени давали понять, что я слишком засиделась. Странно, что я не встречала их раньше, или они жили только в Идаконе? Город этот был ой каким непростым, уж это-то я чувствовала.
И Марина-Митта, и Анна-Илана смертельно бы обиделись, скажи им кто, что они хоть в чем-то сходны, но сходство было, и явное. Обе заглядывались на Рене, обе не получили желаемого, обе связались с Михаем Годоем и обе же обратили внимание на Уррика, и тут Ланка нанесла сокрушительное поражение племяннице Базилека. Гоблин испытывал к фаворитке-монахине отвращение, а ее все более откровенные заигрывания вынудили молодого офицера обратиться к начальнику гоблинской стражи.
Уррик коротко, не объясняя причин, попросил отправить его в Северную армию. Нкрдич был возмущен. Приказы старших у гоблинов не обсуждались. Самому Нкрдичу тоже не слишком нравилось бессмысленное сидение в Мунте, но ему и в голову не приходило жаловаться на судьбу или тем более проситься из опостылевшей столицы на север.
Уррик молча выслушал разбушевавшегося начальника, а наутро сделал то, что никакому другому гоблину и в голову бы не пришло. Он обратился прямо к Михаю Годою, чем немало того позабавил. Разумеется, догадайся регент об истинной причине просьбы Уррика, Марине-Митте стало бы не до смеха, но будущий император не задумывался о том, что его вечная занятость для золотоволосой красотки оборачивается скукой и пустотой, которую надо заполнить. Другая ударилась бы в интриги, но Митту влекла не корона, а мужчины. Годой же при всем своем уме не сомневался ни в помилованной арцийке, ни в Уррике, заскучавшем в теплом, мирном Мунте, а отправлять смышленого, знающего арцийский капитана в действующую армию было столь же недальновидно, как строить забор из драгоценного дубца.