Все дни Татьяна проводила на судах, осматривая новых послевоенных беженцев, сопровождала их на пароме до Эллиса или же на Эллисе осматривала их в медкабинете. Во второй половине дня она отправлялась в госпиталь Нью-Йоркского университета, проходила мимо всех коек, всматривалась в каждое мужское лицо. Если он приехал, то должен быть в одном из этих двух мест: на Эллисе или в университетском госпитале. Но война закончилась четыре месяца назад. До сих пор лишь миллион солдат были отправлены домой, и добрые триста тысяч – через Нью-Йорк. Сколько раз Татьяна спрашивала раненых: «Где ты сражался? Где размещались войска? Видел ли ты советских офицеров в лагерях для военнопленных? Говорил ли кто-нибудь из советских солдат с тобой по-английски?» Татьяна встречала каждое судно, вошедшее в порт Нью-Йорка, вглядываясь в бесчисленные лица прибывших из Европы. Сколько раз приходилось ей выслушивать рассказы американских солдат об ужасах, увиденных ими в нацистской Германии? Сколько историй о судьбах советских заключенных в германских лагерях? Сколько оценок числа погибших? Сотни тысяч погибших, миллионы погибших? Ни плазма, ни пенициллин не могли бы спасти умирающих от голода советских людей. Сколько еще слушать одно и то же?
А потом по вечерам она забирала Энтони от Изабеллы, и они с Викки обедали, болтая о книгах, фильмах и последних веяниях моды. После этого они шли домой и укладывали Энтони спать. Потом читали или разговаривали, сидя на диване. На следующий день все повторялось сызнова.
И начиналась новая неделя.
Каждый месяц она ездила с Энтони проведать Эстер и Розу. Новостей у них не было.
Каждый месяц она звонила Сэму Гулотте. Новостей у него не было.
Строительство в Нью-Йорке двигалось темпами, в семь раз превышающими темпы в других частях страны. Беженцы на Эллисе переставали быть беженцами, вновь становясь иммигрантами. Ветераны покидали университетский госпиталь, за исключением палат с долговременным уходом. Каждую неделю она проверяла свой почтовый ящик. Но ей никто не писал. Она ждала его вопреки всякому здравому смыслу. Она ходила на танцы в субботу вечером, в пятницу вечером ходила в кино, и готовила обед, и играла в софтбол в Центральном парке, и читала книги на английском, и гуляла с Викки, и любила своего мальчика, но вместе с тем она заглядывала в лицо каждому встречному мужчине, провожала взглядом мужские спины, надеясь увидеть его. Если бы он мог прийти к ней, то пришел бы. Но он не приходил.
Сумей он найти способ спастись, спасся бы. Но он не спасся. Будь он жив, она получила бы от него весточку.
Но весточки не было.
– Это лишь начало твоей жизни, Татьяна, – говорит он ей. – Пройдет триста миллионов лет, и ты по-прежнему будешь здесь стоять.
– Да, – шепчет она. – Но не с тобой.
Поезд останавливался один, два, пятнадцать раз по пути – по пути куда? Александр сказал Успенскому, что они узнают, когда настанет их черед. Но они не узнали. Пересадки с поезда на поезд всегда происходили глубокой ночью. Гремя цепями по рельсам, поднимаясь на металлические ступени, Александр воспринимал все это как галлюцинацию. Он с трудом доползал до деревянных нар и закрывал глаза.
Поезд вез Александра на восток. Вагон сотрясал тела закованных в цепи мужчин, возвращающихся с войны на родину. Александр с Николаем хлебали из одного котелка похлебку, расплескивающуюся при каждом торможении состава.
Поезд шел по равнинам и лесам, по мостам над Эльбой.
Александр прикрыл лицо согнутой рукой. Кама подо льдом. В темноте он видит перед собой ее смеющееся веснушчатое лицо.
Поезд мчится по горам, мимо сосен, мха и каменных пещер с сокровищами.
Дни и ночи, ночи и дни, меняющиеся фазы луны, а они все еще не приехали.
На завтрак и ужин у них похлебка. Ночью в вагоне холодно. Вокруг них обширная Северо-Германская низменность.
Он спит. Ему снится она.
Она с криком просыпается и садится в кровати, отталкивая что-то от себя. Александр, осовелый ото сна, тоже садится чуть сзади.
– Таня, – говорит он и берет ее за руку.
Явно напуганная и рассерженная, она с поразительной силой вырывается и, даже не оборачиваясь, бьет его сжатым кулаком прямо в лицо. Не готовый к этому, он не успевает и пошевелиться. Его нос прорывается, как плотина. Сон как рукой сняло. В тревоге за нее он хватает ее за руки, на этот раз крепче, и произносит громким проникновенным голосом:
– Таня!
Все это время кровь из его носа струится по губам, подбородку и груди. Сейчас середина ночи, и яркая голубая луна освещает избу, и ему виден ее обнаженный силуэт и черные капли, падающие на белую простыню. Татьяна тяжело дышит.
Наконец она приходит в себя, переводит дух и начинает дрожать. Он понимает, что лучше отпустить ее руки.
– О, Шура, ты не поверишь, что мне сейчас приснилось. – Повернувшись к нему, она охает. – Господи, что с тобой случилось?
Александр сидит и держится за переносицу.
Татьяна перепрыгивает через него, соскакивает с кровати, бежит за полотенцем, снова залезает в постель и садится у стены, притягивая его к себе:
