– Нет! – закричал Александр, бросаясь на Успенского, схватил его за загривок и не в силах сдержать гнев стукнул его головой о стену вагона. – Ничего больше не говори.
Красный, задыхающийся Успенский, не пытаясь освободиться, хрипло прошептал:
– Послушай меня…
Александр вновь двинул Николая головой о стену.
Кто-то несмело сказал:
– Полегче там.
Никто не хотел ввязываться. Человеком меньше, и кому-то достанется лишний кусок хлеба.
Успенский хрипел. Из-за ушибленного затылка у него пошла носом кровь. Он не сопротивлялся.
Александр ударил его в лицо, и Успенский свалился с нар на пол. Потом Александр пнул его сапогом и напугал самого себя. Он был опасно близок к тому, чтобы сгоряча убить человека. Это не было похоже на внезапную и непреодолимую вспышку гнева к Слонько. К его злости на Успенского примешивалась ярость на себя за то, что ослабил бдительность, а также черная боль оттого, что его так долго предавал близкий ему человек. От этого Александр становился слабее, а не сильнее. Отступив от Успенского, Александр опустился на нары. Они с Успенским оставались прикованными друг к другу.
Несколько минут Успенский молчал, пытаясь отдышаться, а потом заговорил тихим голосом:
– Тогда я не хотел умирать. Они предложили мне выход, сказали, что если я буду доносить на тебя – помогал ли ты своей жене сбежать, американец ли ты, как они подозревали, – то за эту информацию меня освободят. Меня оставят в живых и дадут воссоединиться с женой и детьми.
– Определенно, они много тебе наобещали, – сказал Александр.
– Я не хотел умирать! – вскричал Успенский. – Ты, как никто другой, это понимаешь! Каждый месяц я должен был подавать им отчеты обо всем, что ты говорил и делал. Их очень заинтересовала наша дискуссия о Боге. Раз в месяц я являлся к командованию НКГБ, и меня расспрашивали о тебе. Вызвало ли что-нибудь мои подозрения? Совершил ли ты что-то, подставляющее тебя под удар? Употреблял ли ты неприемлемые или иностранные фразы или слова? За все это моя жена получала дополнительный ежемесячный паек и прибавку к моему военному жалованью. И я получал дополнительные рубли на свои расходы…
– Ты продал меня за несколько сребреников, Николай? Продал меня, чтобы купить себе пару шлюх?
– Ты никогда не доверял мне.
– Нет, я доверял тебе, – сжав кулаки, ответил Александр. – Я просто ничего тебе не говорил. Но я думал, что ты достоин моего доверия. Я защищал тебя перед своим шурином. – И теперь Александр понял. – Паша с самого начала подозревал тебя и пытался сказать мне.
У Паши было чутье на людей, как и у Татьяны. Александр громко застонал. Он тогда не послушался Паши, и смотрите, что вышло. Александр все рассказал бы Успенскому, но не хотел подвергать его опасности, не хотел снабжать информацией, которая могла бы стоить ему жизни.
– Я рассказывал им все, что узнавал про тебя, – продолжил Успенский. – Я сказал им, что ты разговаривал по-английски с американцами в Кольдице. Я сказал им, что ты хотел сдаться. Я все им рассказывал. Почему мне все же присудили двадцать пять лет?
– Посмотрим, догадаешься ли ты.
– Я не знаю почему!
– Потому что! – взревел Александр. – Ты променял свою долбаную смертную душу на какую-то призрачную свободу. Тебя действительно удивляет, что ты остался ни с чем? Ты думаешь, они позаботятся о тебе, поскольку ты передал им кроху бесполезной информации? Они по-прежнему не нашли мою жену. И никогда не найдут. Удивляюсь, что тебе дали только двадцать пять лет. – Александр понизил голос. – Их награда обычно вечная.
– О-о, ты принимаешь все так близко к сердцу! Я сяду в долбаную тюрьму, а ты…
– Николай, последние два месяца я скован с тобой одной цепью, – дрогнувшим голосом произнес Александр. – Скован цепью! Почти три года мы ели с тобой на фронте из одного чертового котелка, пили из одной фляжки…
– Я был предан государству. И я хотел, чтобы меня защитили. Они сказали, что тебя ничто не спасет, со мной или без меня.
– Зачем ты говоришь мне это сейчас? Зачем вообще что-то говорить?
Успенский перешел на шепот:
– Почему бы и не сказать?
– Господи, когда я научусь?.. Не говори со мной больше, Успенский. Никогда! Если заговоришь, я не отвечу. Если будешь упорствовать, у меня есть способы заставить тебя замолчать.
– Так заставь меня. – Успенский опустил голову.
Александр пнул его и отодвинулся в сторону, насколько позволяла расправленная железная цепь.
– Смерть для тебя слишком хороша, – сказал он и повернулся к стене.
Трудно было сказать, куда они едут. Стояло лето, было тепло, дождя не было, и ночной воздух, врывающийся через оконце, пах лесом. Александр закрыл глаза и потер переносицу, невольно вспоминая влажное полотенце на своем лице и губы Татьяны. Чем дольше они ехали, тем острее становились воспоминания, и он едва ли не стонал, чувствуя, как кровь из его носа капает на белую простыню, а Татьяна прижимает его голову к груди, бормоча: «Тебя скармливали мне живьем, Шура».
