– Вы двое, помимо того что попали в руки врагов, а за это вы автоматически получаете срок в пятнадцать лет, также обвиняетесь в шпионаже и саботаже во время войны. Капитан Белов, тебя лишают воинского звания, как и лейтенанта Успенского. Капитан Белов, твой срок продлен до двадцати пяти лет. Лейтенант Успенский, твой срок продлен до двадцати пяти лет.
Александр стоял с безучастным выражением лица, словно эти слова относились не к нему.
– Ты меня слышишь? – обратился к нему Успенский. – Это, должно быть, ошибка. Я не собираюсь уезжать на двадцать пять лет, поговори с генералом…
– Мои приказы вам ясны? Видите? – Он помахал документом перед носом Успенского.
Успенский покачал головой:
– Нет, вы не понимаете, определенно это ошибка.
Он бросил взгляд на Александра, который смотрел на него с холодным непониманием.
Пока они кидали уголь в топку паровоза и загружали отсеки для хранения, Успенский молчал, но, когда они вернулись в свой вагон, он вскипел:
– Настанет когда-нибудь день, когда я освобожусь?
– Да, через двадцать пять лет.
– Я имею в виду, освобожусь от тебя, – заявил Успенский, пытаясь отвернуться от Александра. – Когда я не буду скован с тобой, не буду спать на одних нарах, не буду помогать тебе.
– Эй, откуда такой пессимизм? Я слышал, в лагерях на Колыме есть и женщины. Возможно, ты подцепишь себе лагерную женку.
Они вместе уселись на нары. Александр моментально лег и закрыл глаза. Успенский проворчал, что ему неудобно и что ему тесно лежать рядом с таким большим мужчиной, как Александр. Состав с рывком тронулся, и Успенский свалился с нар.
– Что с тобой? – спросил Александр, протягивая руку, чтобы помочь ему встать.
Успенский не принял его руку.
– Не надо было тебя слушать. Не надо было сдаваться в плен, надо было делать по-своему, и я был бы свободным человеком.
– Успенский, ты не заметил? Беженцы, работники принудительного труда, люди, жившие в Польше, Румынии, Баварии! Люди из Италии, Франции, Дании и Норвегии. Их всех отправили назад на тех же условиях. Почему ты решил, что среди всех будешь свободным человеком?
Успенский не ответил.
– Двадцать пять лет! Ты тоже получил двадцать пять лет, и тебя ни хрена это не заботит?
– Ох, Николай! – Александр вздохнул. – Нет. Уже нет. Мне двадцать шесть. Меня приговаривали к тюремным срокам в Сибири с семнадцати лет.
Если бы Александр отбывал свой первый срок во Владивостоке, тот почти закончился бы.
– Вот именно! Ты, ты! Господи, опять о тебе! Вся моя жизнь, начиная с того проклятого дня, когда мне жутко не повезло и я оказался в Морозове на соседней с тобой койке, крутилась вокруг тебя. Почему я должен отбывать двадцать пять долбаных лет только потому, что какая-то чертова медсестра положила меня на соседнюю койку? – Он гремел цепями.
Другие заключенные, хотевшие спать, без обиняков попросили его заткнуться.
– Чертова медсестра была моей женой, – тихо произнес Александр. – Так что видишь, дорогой Николай, насколько нерасторжимо твоя судьба связана с моей.
Успенский надолго замолчал.
– Я этого не знал, – наконец сказал он. – Ну конечно. Медсестра Метанова. Вот где я раньше слышал ее имя. Я не мог понять, почему Пашина фамилия кажется такой знакомой. – Он помолчал. – Где она сейчас?
– Не знаю, – ответил Александр.
– Она тебе пишет?
– Ты же знаешь, я не получаю писем. И не пишу писем. У меня только одна сломанная пластмассовая ручка.
– Но как так? Она была тогда в госпитале, а потом вдруг пропала. Она вернулась к своим родным?
– Нет, они умерли.
– А твои родные?
– Тоже умерли.
– Так где же она? – пронзительным голосом спросил он.
– Что это, Успенский? Допрос? – (Успенский не ответил.) – Николай?
Успенский не отвечал, и Александр закрыл глаза.
– Они мне обещали, – прошептал Успенский. – Клялись мне, что со мной все будет в порядке.
– Кто? – спросил Александр, не открывая глаза, но Успенский молчал. – Кто обещал? – Александр открыл глаза и сел.
Успенский отодвинулся от него, насколько позволяла цепь.
– Никто, никто, – пробубнил он и, украдкой взглянув на Александра, дернул плечами. – Эта история стара как мир, – стараясь не выдать эмоций, начал он. – Ко мне пришли в сорок третьем, вскоре после нашего ареста, и сказали, что есть два варианта: меня могут расстрелять за преступления, совершенные по пятьдесят восьмой статье. Это был первый вариант. Я подумал и спросил про второй. Они ответили мне, – продолжил он нарочито равнодушным тоном человека, которому на все наплевать, – что ты опасный преступник, но нужен для военных действий. При этом они подозревали тебя в ужасных преступлениях против государства, однако, поскольку наше общество, оставаясь верным законам конституции, желало защитить твои права, тебе на какое-то время сохранили жизнь, но в конечном итоге тебе пришлось бы повеситься.
Так вот почему Успенский не отходил от него.
– И тебя попросили быть моей удавкой. Да, Успенский? – Александр схватил ножные кандалы.
Успенский не ответил.
– Ох, Николай, – тусклым голосом произнес Александр.
– Постой…
– Не говори ничего больше.
– Послушай…
