Викки была права насчет Джеба. Он был ревнивый и высокомерный. Но Татьяна ничего не могла с собой поделать. Она жаждала очутиться в объятиях его мощных рук.
Татьяна думала об Александре, она воображала себе его целым и невредимым, но мысленно создавала для себя ад, как настоящая мазохистка, представляя себе самца богомола, подползающего к самке и вполне сознающего, что едва она покончит с ним, как откусит ему голову и сожрет его. И все же он ползет с закрытыми глазами, затаив дыхание, ползет к вратам жизни и смерти и благодарит Бога за то, что жив.
За пару недель до Рождества, когда Татьяна зашла к Изабелле за Энтони, женщина усадила ее, предложила горячего чая и спросила:
– Что с тобой, Таня?
– Ничего.
Изабелла изучала ее. Татьяна уставилась на свои руки:
– Мне бы хотелось, чтобы верить было проще.
– Во что верить?
– Верить в эту жизнь. В себя. Верить в то, что делаешь то, что нужно.
«Я не хочу забывать его», – хотелось ей сказать.
– Дорогая, конечно, ты делаешь то, что нужно. Идешь путем всех женщин, у которых умерли мужья.
– Но что, если он не умер? – прошептала Татьяна. – Чтобы обрести веру, мне нужны доказательства.
– Но, дорогая, если у тебя будут доказательства, это не может называться верой, – ответила Изабелла, и Татьяна промолчала. – Стисни зубы – и иди дальше, как ты всегда делала.
– Дорогая Изабелла, как вы знаете, я мастер стискивать зубы. Но я ненавижу каждый день, отодвигающий меня от него.
– Но тогда вера и нужна больше всего – когда вокруг кромешная тьма. – Изабелла задумчиво смотрела на Татьяну. – Милая, но сейчас тебе немного лучше, чем прежде? Ты была такая грустная, когда только приехала в Нью-Йорк. Сейчас лучше?
– Да, Изабелла, – ответила Татьяна.
Внешне ее жизнь шла нормально. Но внутри оставалась эта чертова медаль. И это чертово слово
– Тебе станет легче, если у тебя будут другие доказательства, помимо его свидетельства о смерти?
Татьяна не ответила. Что она могла сказать?
– Молись, чтобы он был мертв, дорогая. Молись за его покой, за то, что он больше не страдает. Он не мучается. Он свободен. Он твой ангел-хранитель, взирающий на тебя сверху.
– Изабелла, не говорите мне, что он мертв. Если я в это поверю, мне будет труднее продолжать жить, понимая, что достаточно одной пули – и я буду с ним.
– Кто поймет такое, если ты умрешь и оставишь сына сиротой? – спросила Изабелла.
– Почему нет? Он умер и оставил своего сына сиротой, – ответила Татьяна.
– Если тебе так проще, продолжай верить, что он жив.
– Если он жив, тогда как я могу продолжать жить? – Татьяна вскрикнула, как от боли.
Изабелла побледнела и немного отодвинулась от нее.
– Ох, Таня! – прошептала Изабелла. – Как мне помочь тебе?
– Вы не можете мне помочь. – Татьяна встала, позвала Энтони и подняла с пола сумку. – Должно быть, приятно видеть вещи так ясно. Почему бы и нет. Вы по-прежнему с Трэвисом. Вам легко верить – у вас есть живое доказательство.
– И у тебя тоже есть – вот оно. – Изабелла указала на Энтони, который вприпрыжку выбежал из комнаты и повис на руках матери.
– Мама, я хочу на обед моёжено.
– Хорошо, сынок, – сказала Татьяна.
– Мама, а почему у Тимоти есть папа, и у Рики есть папа, и у Шона тоже?
– Милый, о чем ты спрашиваешь?
Они шли к детскому саду рядом с Бэттери-парком, куда Энтони ходил уже вторую неделю. Татьяна хотела, чтобы сын больше общался с детьми его возраста. Она считала, он слишком много времени проводит среди взрослых. Много времени с Изабеллой. Он морщил лоб как взрослый, и Татьяне это не нравилось. Он слишком бегло говорил, был слишком задумчивым, слишком серьезным для ребенка двух с половиной лет. Она считала, детский сад пойдет ему на пользу.
А теперь вот это.
– Почему у меня нет папы?
– Детка, у тебя есть папа. Просто он сейчас не здесь. Как папа Микки, папа Бобби и Фила тоже. Их папы сейчас не здесь, и о них заботятся мамы. Тебе повезло. У тебя есть мама, и Викки, и Изабелла…
– Мама, когда папа вернется? Папа Рики вернулся. По утрам он отводит его в детский сад. – (Татьяна уставилась в пространство.) – Рики загадал желание, чтобы его папа вернулся на Рождество. Может, мне тоже загадать такое желание на Рождество.
– Может быть, – прошептала Татьяна.
Энтони не позволил маме поцеловать себя на пороге детсада или проводить его внутрь. Расправив плечи и наморщив лоб, он вошел один, неся маленький пакет с ланчем.
Четыре стадии горя. Сначала был шок. А потом неприятие. Эта стадия длилась до сегодняшнего утра. Сегодня наступает следующая стадия. Гнев. Когда наступит принятие?
Она так сердилась на него. Он прекрасно понимал, что она не захочет жить без него. Наверное, он считал, что ей будет лучше в Америке с ее послевоенной бытовой техникой, радио и перспективой телевидения, чем, к примеру, в ГУЛАГе?
Нет, постой. А как же Энтони? Сын – это не фантом. Он живой мальчик и родился бы, невзирая ни на что. Что случилось бы с ним?
