Выходит, Эдвард – военный.
– Эдвард, ты каждый день столько же проходишь по госпиталю во время обходов, – заметила Татьяна, продолжая смотреть на пару у церкви. – Но ваш Нью-Йорк – это нечто.
– А как по сравнению с Советским Союзом? – поинтересовалась Викки.
– Выигрывает, – ответила Татьяна.
– Как-нибудь расскажешь мне об этом. О-о, смотрите, персики! – воскликнула Викки. – Давайте купим.
– Нью-Йорк всегда такой? – спросила Татьяна, стараясь скрыть свое восхищение.
– О нет. Он такой из-за войны. Обычно он более оживленный.
Через две недели Татьяна с Энтони и Викки отправились в Центральный парк, чтобы посмотреть, как Эдвард играет в софтбол против чиновников из департамента здравоохранения, включая и Криса Пандольфи. Жена Эдварда не пришла. Он сказал, что она отдыхает.
Татьяна улыбалась прохожим и продавцам фруктовых киосков. Над головой носились птицы, вокруг кипела жизнь. Одной рукой она придерживала коляску с сыном, а другой трогала персики, говоря: «Да, эти спелые и сладко пахнут». Она собиралась в одно из воскресений поехать на Медвежью гору с Викки и Эдвардом, когда у Эдварда будет несколько галлонов бензина, а жена останется отдыхать дома. А это воскресенье Татьяна проводит в Центральном парке в Нью-Йорке, в Соединенных Штатах Америки, держа Энтони на руках. Светит яркое солнце. Эдвард играет в софтбол. Викки подскакивает при каждом ударе и каждом захвате. И Татьяне все это не снится.
Но где же мама Энтони? Что с ней случилось? Татьяна хочет, чтобы та девочка вернулась, та девочка, какой она была до 22 июня 1941 года, девочка, сидевшая на скамейке в белом платье с красными розами и евшая мороженое в тот день, когда началась война. Девочка, которая плавала с братом Пашей и читала летние дни напролет. Девочка, у которой вся жизнь была впереди. На освещенной солнцем улице перед ней стоит в парадной форме старший лейтенант Красной армии. Она могла бы не купить мороженое, могла бы сесть на предыдущий автобус, который помчался бы по городу в другом направлении, к другой жизни. Но только она непременно должна была купить мороженое. Такой она человек. И из-за этого мороженого теперь она здесь.
И вот Нью-Йорк военного времени с его кипучей суетой, и Викки с ее заразительным смехом, и Энтони с его слезами, и Эдвард с его мягким юмором – все это пыталось вернуть ту девочку. Все, что когда-то было у Татьяны впереди, ныне стало прошлым. Самое плохое и самое хорошее тоже. Она подняла веснушчатое лицо, услышав громкие крики Викки, улыбнулась и пошла купить кока-колы для друзей. Длинные белокурые волосы Татьяны были, как всегда, заплетены в косу. На ней был простой голубой сарафан, великоватый для нее, слишком длинный и широкий.
К ней подошел Эдвард, спрашивая разрешения подержать Энтони. Татьяна кивнула. Она низко наклонила голову, чтобы не видеть, как Эдвард держит сына Александра. Пусть древние руины останутся в Риме, где им и место, далеко от раннего вечера на Овечьем лугу с Викки и Эдвардом.
Она купила кока-колу, воду и немного клубники, и они медленно пошли к ее одеялу на траве. Татьяна молчала.
– Таня, взгляни, как он улыбается. – Эдвард рассмеялся. – Ничто не может сравниться с улыбкой младенца, да?
– Гм… – пробурчала Татьяна, не глядя на сына.
Она хорошо знала беззубую улыбку Энтони от уха до уха. Она видела ее в госпитале на Эллисе. Немецкие и итальянские солдаты обожали Энтони.
– Я купил что-то вкусненькое тебе и ему. Думаешь, ему еще рано есть клубнику?
– Да.
– Но посмотри, какая она аппетитная! Я купил много. Угощайся. Может, ты сумеешь как-нибудь ее приготовить?
– Сумею, – тихо произнесла Татьяна, а потом выпила воды. – Я умею делать джем, желе, консервировать ягоды целиком в сахаре, умею печь пироги с ягодами, могу заморозить их на зиму. Я королева консервирования фруктов.
– Таня, сколько существует способов приготовления черники?
– Ты удивишься.
– Я уже удивлен. Что ты варишь сейчас?
– Джем из черники.
– Мне нравится пенка с него.
– Иди сюда и попробуй.
Она подносит ложку к его рту и дает попробовать. Он облизывает губы:
– Мне нравится.
– Гм… – Она видит выражение его глаз. – Шура, нет! Мне надо закончить. Необходимо постоянно помешивать. Это для старушек на зиму.
– Таня…
– Шура…
Он обнимает ее за плечи:
– Я говорил, что черника мне до смерти надоела?
– Ты невозможен.
– Майор!
Александр мгновенно открыл глаза. Он по-прежнему сидел на деревянном стуле в классной комнате, где проводили допрос, по-прежнему под охраной Иванова. Широкими шагами вошел сумрачный Слонько.
– Что ж, майор, похоже, вам пора прекращать эти игры.
– Это замечательно, – отозвался Александр. – У меня нет настроения играть.
– Майор!
– Почему все кричат? – Александр потер виски, его голова раскалывалась.
– Майор, вам знакома женщина по имени Татьяна Метанова?
Александру было трудно сохранять невозмутимость. Пришлось собрать волю в кулак. «Если я это переживу, – подумал он, – то переживу что угодно». Он не знал, стоит лгать или говорить правду. Слонько явно что-то затевает.
– Да, – ответил Александр.
