– Да уж, пожалуйста, – сказал Александр, отходя от упавшего стула. – Тогда я сразу пойму, что вы врете. – (Слонько издал возглас досады.) – Товарищ, я не тот человек, которого вы разыскиваете.
– Вы именно тот человек, майор. Все, что вы говорите и делаете, еще больше убеждает меня в этом.
Вернувшись в тесную холодную камеру, Александр возблагодарил Бога за свою одежду.
В камере оставили керосиновую лампу, и охранник постоянно смотрел в глазок.
Александр поверить не мог, что все происходящее с ним сводится не к идеологии, не к коммунизму, не к предательству и даже не к шпионажу, а к гордыне маленького человека.
Дмитрий и Слонько были сделаны из одного теста. Дмитрий, мелочный и малодушный, приходился Слонько двоюродным братом, и тот фактически имел поводы подкреплять свою злобу. У Дмитрия не было ничего, и его беспомощность еще больше озлобляла его. Теперь он был мертв. Жаль, этого не случилось раньше.
Александр сидел в углу, когда услышал звук открывающегося замка. Ну никак не могут оставить его в покое!
Вошел Слонько и не закрыл за собой дверь. Охранник остался снаружи. Слонько стоял, и от его головы до потолка камеры было сантиметров двадцать. Он приказал Александру встать. Александр нехотя поднялся, согнув колени, чтобы не упереться головой в потолок. Из-за этого казалось, что его фигура приготовилась к прыжку, хотя голова была подобострастно наклонена, как могло показаться Слонько.
– Так-так… ваша жена Татьяна – весьма интересная женщина, – заявил Слонько. – Я только что закончил с ней. – Он потер руки. – Весьма интересная.
Александр глянул на открытую дверь. Где охранник? И полез во внутренний кармашек своих трусов.
– Что вы делаете? – завопил Слонько.
Но Александр не был вооружен и не вытащил оружия.
– Я достаю дозу пенициллина. Я был ранен. – Александр улыбнулся. – Мне нужно принять лекарство. Я не тот, каким был в январе, товарищ.
– Понятно, – произнес Слонько. – А вы тот человек, каким были в тысяча девятьсот тридцать шестом?
– Да, я все тот же, – ответил Александр.
– Пока вы занимаетесь собой, позвольте я скажу, что узнал о вас от вашей жены…
– Постойте, – прервал его Александр, открывая пузырек с морфием и даже не глядя на Слонько, – я читал, что в некоторых странах противозаконно принуждать жену давать показания против мужа. Поразительно, не так ли?
Он опустил иглу в пузырек и медленно набрал в шприц раствор морфия.
– О-о, мы не принуждали ее. – Слонько улыбнулся. – Она сама охотно рассказала. – Он вновь улыбнулся. – И это не все…
– Товарищ! – крикнул Александр, сделав шажок вперед. – Предупреждаю вас, не продолжайте! – Он был на расстоянии полуметра от Слонько и, если бы захотел, мог бы по-братски положить руки на его плечи.
– Не надо?
– Нет. Уж поверьте мне, товарищ Слонько, вы провоцируете не того человека.
– Почему же? – участливо спросил Слонько. – Потому что вы не поддаетесь на провокацию?
– Совсем наоборот, – ответил Александр.
Слонько молчал.
Александр тоже молчал.
– Что ж, вы собираетесь вкатить себе дозу пенициллина, майор?
– Когда вы уйдете, да.
– Я не уйду.
Не отступая к стене, Александр покачал головой:
– Занимайтесь своим делом. Вы созвали трибунал, на котором будет присутствовать военное командование? Уверен, вас пригласят на заседание и вы услышите, как невиновный человек оправдывает себя в вашей стране.
– В вашей стране, майор, – поправил Слонько Александра.
– В моей стране, – не шевельнувшись, согласился Александр.
Камера была едва два метра в длину и метр в ширину. Он ждал. Он знал, что Слонько не созвал трибунал. У Слонько не было полномочий ни на трибунал, ни на казнь, ни на тщательное расследование. Он хотел получить от Александра признание, хотя всем остальным было наплевать. Александр предполагал, что, поскольку главный свидетель мертв, сам Мехлис мог приказать Слонько освободить Белова: «Мы не можем позволить себе терять хороших людей, у нас нет сведений о его причастности к шпионажу, за исключением показаний погибшего дезертира. И Сталин не издал приказ о казни Белова, и только его приказ я буду выполнять». Но в то же время Слонько не сдавался. Почему?
Слонько не мог тронуть его. Александр прошел бы на улице мимо человека вроде Слонько, даже не взглянув на него. Вот как далеко ушел пролетариат. Человек вроде Слонько, всю жизнь партийная ищейка, не имел власти над таким человеком, как Александр, за которым охотился семь лет.
Это было вполне правильно в мире Александра, но, очевидно, неправильно в мире Слонько.
Александр ждал. Прошло несколько секунд, и он спросил:
– Почему бы вам не уйти, товарищ, и не вернуться, когда у вас появится что-нибудь новое? Приведите меня к генералам. Или принесите приказ о моем освобождении.
– Майор, вас никогда не освободят, – заявил Слонько. – Я рекомендовал, чтобы вас никогда не освобождали.
– Когда умру, буду свободен.
