Она и не заметила, когда и каким образом на скамье, что стояла напротив, очутились два молодых парня. Один из них кашлянул, и Татьяна невольно взглянула на них. Парни были в одинаковых ярко-зеленых костюмах и черных туфлях, с одинаковыми пестрыми галстуками, а потому и сами казались совершенно одинаковыми, словно на одно лицо. Может быть, они работали в ночной смене и теперь возвращались домой, потому что выглядели очень усталыми. Хотя нет, не похоже, чтоб они где-нибудь работали. В таком костюме на работу не пойдешь. Да и руки у них белые, выхоленные. Но где-то они все же были, что-то делали, иначе не казались бы такими сонными.
Парни молчали и смотрели на нее своими осоловевшими, будто стеклянными, глазами, и неизвестно было, когда им надоест это занятие. Татьяна хотела встать и уйти, но передумала. От нечего делать она стала внимательно рассматривать свои туфли. Цвет туфель приятный, бежевый. Татьяна очень любит этот цвет. И они еще ничего себе, носить можно. А вот каблуки посбивались, надо подремонтировать. Сегодня, видимо, мастерские закрыты, по понедельникам у них, кажется, выходной. Жаль, а завтра будет некогда.
Парни по-прежнему смотрели на нее и молчали.
Наконец один из них лениво процедил:
— Антик с гвоздикой.
— Как сказали бы в девятнадцатом столетии,— подхватил второй и многозначительно хмыкнул.
— Точно?
— Точно!
И парни стали перебрасываться словами, как волейбольным мячом.
— Ты видишь?
— Я вижу.
— Нет, ты понял?
— Я понял.
— Все заметил?
— Заметил все.
— Она уже — это самое.
— Именно это самое.
— Втюрилась по самые уши.
— По самые.
— Точно?
— Точно.
И они громко, на весь сквер, захохотали, довольные этой словесной перепалкой и друг другом.
Вновь Татьяна хотела встать, но и на этот раз не встала и не ушла. Конечно, эти балбесы обязательно поплетутся за нею. Будут идти сзади и болтать всякую чепуху. Татьяна оглянулась. Поблизости никого не было. Только бабушка все сидела на скамье, целиком занятая детской коляской, да еще тот маленький старичок, у него даже книга уже выпала из рук,— он дремал. А недавно ведь были и другие люди здесь. А теперь взяли и куда-то все подевались.
— Точно? — снова начал один.— Втюрилась? Но в кого, вот вопрос. Может, в тебя?
— Точно! В меня!
— А может, наоборот? Может, в меня?
— А кто говорит, что не наоборот. Именно так оно и есть. В тебя. Точно!
Вдруг к этим двум голосам присоединился третий:
— Шли бы вы, уважаемые, своею дорогой. А?
Татьяна подняла глаза. Перед парнями стояла бабушка. В правой руке у нее была толстая черная палка с каким-то нелепым белым набалдашником — раньше Татьяна почему-то не заметила у нее этой палки. Старуха, опершись на палку, спокойно продолжала:
— Слышите, а? Шли б, говорю, своей дорогой.
— А мы что? Мы ничего,— сказал наконец один из парней.
— Точно. Мы ничего,— подхватил и второй. Татьяне сейчас показалось, что этот второй все же немного моложе и белее первого.
— У меня вон малое, а вы тут ржете, будто жеребцы. Ну, идите себе, идите.
Она передвинула палку ближе к ним и сказала уже более громко и угрожающе:
— Ну!..
Татьяна подумала, что вот сейчас парни набросятся на старушку, начнут оскорблять ее последними словами. Может, даже и палку отберут. Тогда, конечно, она бросится на помощь. Чтоб там ни было, а она бросится.
Но случилось совсем не то.
— Вот так бы сразу и сказали,— примирительно проговорил первый.— Мы же не знали.
— Точно. Мы же не знали,— охотно согласился второй и поднялся со скамьи.
Вскочил и первый.
— Я и мой друг, мы оба желаем всего наилучшего вашему хлопчику. Пусть растет и крепнет!
— Точно. Мы желаем. Пусть, и все такое.
Они пошли прочь — оба удивительно похожие, даже походка у них была одинаковая — какая-то расслабленная, вихляющая.
Старушка посмотрела им вслед, покачала головой и подалась к коляске. Татьяна заметила, что старушка прихрамывает на одну ногу, потому и вынуждена опираться на свою черную палку с белым набалдашником. Наверно, она и вообще очень слабенькая,— прожила-то вон сколько! Толкая коляску перед собою, старушка поковыляла в другой конец сквера, а там повернула на улицу и исчезла.
Татьяна не умела выражать вслух свои чувства, вернее, стеснялась делать это на людях, и хотя ее охватила необыкновенная нежность к старушке и ей очень хотелось, чтобы та узнала об этом, она так и не смогла тронуться с места и еще долго сидела на скамье, мысленно обращаясь к старушке со словами самой искренней, сердечной признательности и благодарности.
До института отсюда было не так уж далеко. Теперь, пожалуй, можно и пойти.
Когда Татьяна очутилась возле большого трехэтажного здания, в котором размещался пединститут, и в особенности когда она вошла в вестибюль, ее немного удивила необычная тишина, что стояла там. Не слышно было ни громких голосов, ни задорного смеха, не было и той суетни и того оживления, которые так характерны для каждого учебного заведения. «Наверно, будущие учителя заранее приучаются быть важными и степенными»,— подумала Татьяна. Молодые люди, которые попадались ей на глаза, казались какими-то тихими, словно чем-то огорченными.