Девушка послушно присела рядом с матерью, уткнулась в её грудь, как в детстве, и тихо заплакала. Она старалась делать это незаметно, чтобы никто не увидел её слёз, чтобы никто не осуждал, не жалел. В такие моменты, когда вокруг царит хаос, выпячивать свою боль кажется абсолютно бессмысленным. Мама нежно гладила её по голове, шепча какие-то ласковые слова, которые должны были ободрить, но вместо этого лишь усиливали чувство безысходности. В бомбоубежище, среди холодных стен и непрекращающегося грохота, они находили утешение друг в друге.
***
В октябре скончалась Марья Васильевна. Сердце её всё-таки не выдержало и как-то ночью остановилось. В эту ночь была тоже объявлена воздушная тревога, но Таточка и мама решили не бежать, они остались у кровати бабушки, провести последние минуты с ней.
– Мамуля, надо похоронить. Наверное, придётся рано с утра вести тело на кладбище.
– Да, я уже ложиться не буду, смотри, время 5 утра.
Анна Фёдоровна стала готовить тело бабушки к переезду. Дома нельзя было оставлять, с транспортом сейчас было тяжело. По городу ездили иногда грузовики и собирали трупы убитых или умерших. Девушка с мамой понимали, что, скорее всего, им придётся самим нести тело до кладбища. Самое ближайшее – это Большеохтинское, там можно было подхоронить к бабушке с дедушкой.
В шесть они вышли из дома, тело перевязали, взяли под руки. Была надежда встретить на набережной повозку или машину, потому что уже метров через двести они устали.
В это время в Ленинграде еще темно, а осенью сыро и зябко. Холод пробирается как будто до костей. Холодный ветер с Невы слегка облизывает своим дуновением щёки, такое ощущение, что хочет проникнуть внутрь души, и заморозить её, чтобы было не так больно…
– Мамуль, давай на секунду остановимся. – Девушка чувствовала легкое онемение в ногах, может, от недосыпа и недоедания, но, казалось, дойти до кладбища сил не хватит, а ведь впереди еще целый рабочий день.
– Таточка, ты замёрзла? Губы синючие какие…
– Да, всё в порядке, немного отдохнула, пошли.
Над разрушенным городом висело серое, дымное небо. Война оставила свой отпечаток на каждом здании, на каждой улице, на каждой душе. Женщины, изможденные голодом и страхом, брели к кладбищу, неся на плечах тяжелый груз – тело нянюшки. Их путь был усеян осколками стекла и кирпича, а воздух пропитан запахом гари и смерти. Единственным островком надежды стал одинокий трамвай, скромно курсирующий по опустевшим маршрутам. Многие избегали его, справедливо опасаясь стать жертвой случайного попадания снаряда – металлический корпус трамвая превращал его в смертельную ловушку, подобную консервной банке, из которой невозможно было выбраться. Но у женщин не было выбора. Силы покидали их с каждой минутой, и трамвай стал единственной возможностью облегчить свой тяжелый путь, хоть и доехать удалось лишь до окраины кладбища.
Достигнув цели, они поняли, что ритуальные услуги – роскошь, недоступная в это трудное время. Марья Васильевна заслуживала достойных похорон, но реальность оказалась куда более суровой. Одна из женщин, преодолевая усталость и отчаяние, отправилась к служебному домику кладбища. В эту раннюю пору там находился лишь охранник, уставший и равнодушный к чужому горю, лицо которого отражало безжалостность войны, проникшую в самые потаенные уголки человеческой души. Он, без лишних слов, выдал им ржавую лопату, бросив равнодушно: "Сами копайте. Гроб нужен?".
Женщины ответили отрицательно. Гроб? Это казалось издевательством над здравым смыслом. В нынешней обстановке любой гроб, оставленный без присмотра, стал бы легкой добычей мародеров. Ночью его бы раскопали, а доски использовали бы для топки или перепродажи. Этот цинизм, эта всеобъемлющая жажда наживы в условиях тотального бедствия шокировали женщин. Они наблюдали, как некоторые люди, лишенные всяких моральных принципов, превращались в беспринципных грабителей, не брезгующих ничем, оскверняя память усопших и грабя беспомощных. Этот контраст между порядочностью и падением нравственности поражал. Почему одни сохраняли человеческое достоинство, не теряя веры в добро, в то время как другие скатывались в пропасть животной жестокости?
Этот вопрос, постоянно звучащий в голове женщин, оставался без ответа. Война обнажила самые темные стороны человеческой натуры, подчеркнув огромную пропасть между высокими идеалами и жестокой реальностью. Неравенство, голод, страх – все это становилось питательной средой для распространения беззакония и бесчеловечности. Женщины, уставшие от военных ужасов, заканчивали тяжелый труд – похороны Марьи Васильевны, понимая, что эта история – лишь малая часть трагедии, развернувшейся в разрушенном городе, где грань между жизнью и смертью стала невероятно тонкой, а вера в добро и справедливость испытывала самые жестокие испытания. Они похоронили не только Анну Федоровну, но и часть своей веры в человечество, оставаясь лишь с горькой надеждой на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится.
– Прощай, Марья Васильевна! Пусть земля тебе будет пухом! Ты была частичкой нашей семьи…