Все, что происходило дальше, напоминало кромешный ад, который я наблюдала будто со стороны. Вот я под недоуменный взгляд Вари вылетаю на улицу прямо в джинсах, пайте и тапочках. Бегу, поскальзываюсь, теряю обувь и уже в одних носках добегаю до места аварии. А там… груда искореженного металла, обломки, разбросанные по дороге. Вокруг слышатся крики, люди останавливаются и выходят на помощь пострадавшим. Я не чувствую того, как носки насквозь пропитал холодный снег. Я смотрю на тело, лежащее на дороге и цепенею. Это Матвей. В неестественной позе, наполовину скрытый куском пластика от чужой машины.
– Матвей!!! – кричу не своим голосом и несусь к нему, падаю рядом и касаюсь холодной руки. – Вставай…
– Девушка, его нельзя трогать,– чьи-то руки пытаются поднять меня, но я вырываюсь и вновь тянусь к парню.
– Кто-нибудь, вызовите скорую! Умоляю!!
– Уже едет, – пожилой мужчина все же умудряется оттянуть меня в сторону, – оставайтесь здесь, вы ему не поможете. Здесь нужна помощь медиков, а вы только навредите ему!
– Эй, тут еще один без признаков, – слышится еще один голос в суматохе и я перевожу свой остекленевший взгляд в ту сторону.
Лучше бы я этого не видела. Потому что второй машиной, которая пострадала от столкновения была до боли знакомая мазда. Мазда, которой так хвалился в свое время Слава.
Глава 8
Сегодня снег с дождем. Он неприятной жижей сыпется с неба и напоминает холодные плевки, которые хлещут тебя по лицу. А у меня даже нет сил, чтобы смахнуть налипающие крупинки со щек. Кто- то приобнимает меня за плечи и притягивает к себе. Перевожу мутный взгляд на человека и понимаю, что это мама и она плачет. А я? Мне кажется, что слезы все пролиты. Что я пустая и во мне нет ни единой эмоции. А еще мне холодно. Но холод этот не такой, как мы привыкли чувствовать при низких температурах. Он исходит изнутри и тонкими щупальцами обволакивает каждую клеточку души. Поражает точно в цель, превращая тебя в подобие человека. Который мало что понимает в происходящем. Совсем недавно я приравнивала свое положение к тому, будто стою на краю обрыва. Что ж, теперь этот обрыв действительно передо мной. Уходит вглубь на пять метров и меня мутит от запаха свежевырытой земли. Меня мутит от запаха ладана и от песнопений батюшки. Смотрю куда угодно, лишь бы не на застывшее в теперь уже вечном умиротворении лицо. Но когда закрываю глаза, мне не становится лучше. Потому что память сразу же переносит в больницу, куда меня забрали с места аварии.
– Девушка, сидите смирно! – прикрикивает на меня медсестра.
– Мне нужно знать, как они, пожалуйста, – с мольбой всматриваюсь в ее глаза и она поджимает губы.
– Поймите, в реанимацию вас не пустят, – сжалилась женщина, – врачи делают, все возможное.
– Можно я хотя бы посижу в коридоре?
– Милая, сначала вам наложат швы, – с этими словами, она указывает на мою руку, которая обернута каким-то то ли полотенцем, то ли какой-то тряпкой.
Откуда у меня эта рана? Я даже не почувствовала того, как мне больно и что идет кровь. Возможно, зацепилась за какой-то обломок, когда ринулась к машине Славы. А может быть, это произошло раньше, когда я летела к Матвею. Не знаю, в голове сплошная каша. А еще меня начало трясти и это даже не от того, что мои ноги никак не согревались после ледяного капкана из снега. Адреналина в крови больше нет. Теперь на смену ему пришло осознание всего ужаса, который развернулся на дороге и в моей жизни. Это действует похлеще, чем анестезия и в момент, когда мне зашивают руку, я ничего не чувствую. Смотрю на длинный ряд стежкой, который так уродливо пересекает мою татуировку. Целостность картинки нарушена… ровно в том месте, где тонкая нить вела от компаса к северу. От меня к Матвею. Будто пророча самое страшное…
– Элеонора? – мужчина в белом халате кажется уставшим.
– Да? – срываюсь на ноги.
– Мне очень жаль…
А дальше все как в тумане. Ничего не помню про тот вечер в больнице. Как будто я закрыла глаза на минуту, а очнулась уже здесь, на кладбище. Организацию похорон полностью взяли на себя родители. Они же отвезли детей к каким-то знакомым. Не помню лица Макса и Вари, не помню, что им говорила. В обрывках воспоминаний мелькают только их слезы. И этих слез так много, что я сама захлебываюсь ими.
Зажмуриваюсь, когда его опускают вниз. И закрываю уши руками, когда слышу грохот засыпаемой земли по деревянной крышке. Отмотать бы время назад… Да невозможно. Стою перед свежим холмом в венках и осознаю, что все по-настоящему. Что нет больше Славы. И уж лучше бы он был живым и мы продолжили бы пререкаться время от времени, чем вот так…
– Солнышко, – мама осторожно ведет меня к машине, – дать таблетку?
– М? – поднимаю на нее свои заплаканные глаза. Мне понадобилось немного времени, чтобы понять то, что она говорит. – Нет, не хочу.
– Домой? – она с беспокойством вглядывается в мое лицо.
– Ну а куда еще? – Бурчит позади папа. Он тоже весь на нервах, но старается не показывать вида.
– Там же кафе заказано… может, Эля хотела поехать туда.
