– Дык, нету его и не будет уже.
– В смысле?
– Дык, помер, – мужик смачно чихает и вытирает нос рукавом спецовки.
– Как? Когда?
– Нуу… я не в курсе, че там было.
– Совсем? – роюсь в кармане и вытаскиваю пятисотку. – А так?
– А ты случаем не из ментов будешь? – подозрительно косится дворник и только после моего отрицательного кивка, тащит купюру в карман. – Ну, кароч, поговаривают, что спился и откинулся он.
– И это все?
– Ну да, а ты че хотела?
– Ничего, – не могу сдержать разочарования. – Просто думала, что он мне поможет.
– Он уже никому не поможет. Жалко, толковый парень был, но бухал жестко. А я ему в тот день говорил, мол, куда ты столько бухла берешь? А он счастливый так, мне перед рожей пятитысячной купюрой машет. Хвастается, типа друг его давнешний дал за дело, отблагодарил. Вот он и набрал «благодарности» на все бабки.
– За какое дело его могли так отблагодарить?
– Да мутное какое-то, – понизил голос мужик, – типа чувак приехал на тачке серебристой, попросил конкурента попугать. Ну там, колеса чуть резануть или еще что-то. Тока ты это, сильно не трепи, а то если че, я тебя знать не знаю.
– Хорошо, – сглатываю, – а ты случайно марку машины не знаешь?
– Ты точно не из этих? А то больно вопросов много.
– Да нормальная я.
– А инфа тебе зачем?
– Для личных целей.
– Точно?
– Точно! Говори уже!
– Да че ты орешь? Ну, мазда вроде это была, тебе какая разница? Эй, дамочка, ты че отъехать собралась?
– Да мне бы присесть, – чувствую, как картинка в глазах начинает раскачиваться из стороны в сторону и я едва не оседаю на снег. Благо, хоть дворник, хоть и чертыхаясь, довел до лавки. Он что-то бухтел мне на ухо, а я его уже и не слушала. В голове витала одна единственная мысль.
Глава 11
Сорок дней. Что они значат для людей, которые не познали горя? Для них это чуть больше месяца до возможно какой-то значимой даты. До посещения врача, до театральной премьеры или до дня рождения тетушки из деревни. А для тех, кто потерял какого-то близкого, это чудовищное напоминание о страшном дне. И оно прошибает тебя в сто крат сильнее, ведь твое сознание не замутнено истерикой и шоком. А после, тебе приходится принимать эту данность уже с какой-то смиренностью. Хотя иногда ловишь себя на мысли, что ты до сих пор ждешь кого-то, кто подойдет и скажет, мол, все это розыгрыш. Из всего, что ты видишь, настоящий только снег. Все остальное – иллюзия. Но имя и дата на табличке убеждают тебя в обратном. А еще одиноко сидящая фигура у самой могилы. Она сидит прямо на снегу, не беспокоясь о сохранности своего дорогого пальто. Сцепляю зубы сильнее и обхожу ее, старательно делая вид, что в упор не замечаю Эмму. Поправляю покосившиеся венки и кладу цветы поверх тех, что принесла сестра. Затем вновь возвращаюсь на свое место, стоя у нее за спиной. Так хочется быть превыше всего этого, но мысли и взгляд упорно возвращаются к той, что покачивается на ветру. Но еще больше я сдерживала свои руки в карманах, которыми так хотелось утопить Эмму в ближайшем сугробе. И мое терпение в этом плане напоминает мне мыльный пузырь, который вот-вот лопнет. Ставлю сумку на лавку, туда же отправляется сумочка, перчатки и телефон. А сама борюсь с шарфом, который так и норовит сползти с шеи. Но дрожащие пальцы подводят и я с психами, дергаю его вниз.
– Не нервничай ты так, – слышится голос Эммы, – я тоже имею право быть здесь.
– Чего ж тогда на похороны не приехала? Постеснялась? – Парирую в ответ. – А зря, вот все бы сразу всей родне объяснила. Глядишь, пожалели бы.
– Мне не нужна ваша жалость.
– Тогда для чего ты здесь? Может, совесть замучила и ты теперь просишь прощения у Славы?
После этих слов Эмма резко встает и поворачивается ко мне лицом. На нем ни грамма косметики, черты заострились и в глазах… в них почти не осталось ничего от живого. Будто передо мною стоит оболочка, а внутри все умерло. После всего случившегося, я и сама чувствовала нечто подобное, а она будто отобразила это на себе.
– Каково это, Эмма, сидеть здесь и знать, что ты своими же руками угробила человека? – Вся накопившаяся злость стала постепенно срываться с моего языка. – Как тебе спится сестренка?
– Тебя правда это интересует? – Гордо вскинула она подбородок. – Или злорадствуешь?
– Очнись, Эмма! Чему злорадствовать? Тому, что мы обе стоим здесь?! Я не желала Славе ничего подобного, но ты… ты взяла и убила его! Знаешь, каково это смотреть детям в глаза и говорить им о том, что их папы больше нет?!
– Это случайность, – шепчет она и утирает слезу со щеки. Актриса.
– Нет!– Толкаю ее обеими руками и она отшатывается назад. – Нет! Это ты виновата в том, что произошло! И только ты!
– Я не хотела, слышишь?! Это все Слава, это он захотел побыть героем!
– Не верю, – качаю головой, – он бы на такое не решился.
– Для тебя? Нет. Но не для меня. Я стала для него всем, понимаешь ты это? Мое слово было для него главным!
