Татуированные души полностью

Не раздумывая дольше, фаранг срывается с табурета и хватает меня за руку, так сильно, что причиняет мне боль. Моя прямая спина, гордое лицо, движения моего тела — все, что я привнесла в себя, чтобы стать другим человеком, не нравится ему. Он не успокоится, пока не заставит меня держаться так, как в то время, когда мы познакомились.

— Вот! Берите все, — говорит он, протягивая сутенерше три банкноты по пятьсот батов. Она улыбается, разглаживая их. — Теперь ты пойдешь со мной…

— Не торопитесь, господин хороший! Докмай никуда не пойдет, — резко говорит старуха, приглаживая рукой свои склеенные лаком волосы.

— Как это? Но… я заплатил.

Я опускаю голову под тяжестью правил, которые все еще довлеют надо мной. Я не имею права покидать эти стены. Я пленница обряда посвящения, который продлится три месяца… Вечность. Я вынуждена вести фаранга в тускло освещенный душный бокс, который, несомненно, погасит горящую в его глазах страсть. Мне кажется, что я этого не переживу.

— Сожалею, сударь. Но Докмай новенькая. А новенькие не покидают помещения «Розовой леди», — бросает моя надзирательница, явно гордясь тем, что именно она распоряжается моим телом. — У нас здесь есть очень удобные комнаты.

Француз так и не убрал руку, протянувшую деньги. Она висит в воздухе. Раскрытая ладонь застыла над стойкой. Сутенерша быстро прячет банкноты. Она, как и я, испугалась, как бы он не передумал.

Дождь льет с удвоенной силой, укрывая бар своей непроницаемой завесой, словно отражающей неоновый свет. От порога поднимается легкий пар. Это уходит дневной жар. Мое сердце бьется в такт ритму ливня. Оно стучит в горле, пригоняя кровь к щекам. Все девушки обернулись к нам, ожидая вердикта, таящегося в вытянутой руке фаранга. Каждая вполголоса делает свой прогноз: останется? уйдет? Их шепот кажется мне оглушительным.

Наконец француз медленно опускает руку и поворачивается ко мне:

— Веди меня в эту комнату.

Мы вместе зашли за красную портьеру, скрывающую дверь, ведущую в коридор. В отличие от того вечера, когда я привела сюда японца, нас встречают не хрипы и стоны, а глухой шум дождя, беспрерывно стучащего в крышу.

Француз, по-прежнему держа меня за руку, молча следует за мной. Когда мы подходим к моему боксу, тело перестает мне повиноваться. А вдруг фаранг поймет, увидев диванчик, какова была ночь моего посвящения? А вдруг ему покажутся отвратительными влажность помещения, запах тысячи тел, испытавших наслаждение в норах? А вдруг он убежит и покинет меня?

— Здесь? — шепчет он, словно в храме, словно боясь потревожить духов.

Я молча киваю. Он оставляет мою руку и медленно толкает дверь вместо меня. Он входит в комнату, не ожидая, пока я пройду первой.

Стены сочатся сыростью, дышат муссоном. Свет из коридора причудливыми тенями пляшет на выщербленном полу. Вентилятор прогоняет запахи, лица забытых клиентов. Француз, повернувшись ко мне спиной, останавливается посреди комнаты. Его мокрая майка прилипла к плечам, очерчивая позвоночник.

— Не очень-то здесь светло, — вздыхает он, оборачиваясь ко мне. — Но сойдет.

Мои ноги подламываются от желания и страха. Я стараюсь вспомнить вчерашнюю ночь с Юкио. Стараюсь преисполниться уверенности, которая толкнула меня в его объятия. Отрешиться от своего неуклюжего тела, от неловких жестов, стать другим человеком. Докмай. Стать Докмай.

Но голубые глаза фаранга парализуют меня, я застываю на пороге, в голове шумит, я дрожу. Тогда он ставит чемоданчик, медленно идет ко мне и берет в свои пылающие ладони мои ледяные, влажные руки:

— Идем.

Одно слово, сказанное шепотом, вызывает у меня озноб. Он привлекает меня к себе, но не прижимает, мое тело едва касается его. Он закрывает дверь и ведет меня к бамбуковому диванчику, кладет мне руку на плечо и сажает меня. Его скрывает темнота.

— Ложись, — шепчет мне белый гигант.

Я повинуюсь. Вытягиваю руки вдоль тела, прижимаю ладони к бамбуковой поверхности. Я уже думаю о неизгладимых следах, которые оставлю на ней. О многочисленных следах. Француз отходит от меня, меня убаюкивают песнь небес, скрип вентилятора, тишина, столь редко опускающаяся на норы.

Неожиданно я слышу щелканье замков. Щелканье открывающихся замков. Я приподнимаюсь и вижу голого по пояс фаранга, склонившегося над своим чемоданчиком. Он роется в нем, перебирая металлические предметы. Словно врач, который ищет стетоскоп в походной аптечке. Я заинтересованно вытягиваю шею. Он выкладывает из чемоданчика множество приспособлений, которые я, прищурив глаза, узнаю. Кисточки, три прямоугольные коробочки с тенями, сияющие, как звезды, флакончики и ватные шарики. Арсенал для накладывания грима.

— Ляг прямо, — бросает он тихо, не глядя на меня.