- Нет, это не годится, - возразил Гаджи-хан. - Америка - большое и влиятельное государство, оно дружественно настроено в отношении Ирана. Я вам бесконечно признателен, но ваше предложение несовместимо с моей совестью. Я - иранец, в свое время мои деды стояли во главе этой страны, а теперь кто у нас остался? Нет ни Ага-Мохаммеда Каджар, воевавшего с Россией, нет Аббас-мирзы. Династия Каджар в настоящее время слабее дряхлой старушонки, она не пользуется ни доверием, ни уважением народа. Бразды правления находятся в руках молл, а моллы находятся в услужении царского правительства. Принять в такое время иностранное подданство было бы бесчестно.
Ни мисс Ганна, ни я не решились больше задавать вопросы Гаджи-хану.
- Кто бы ни владел землей, - заметил я, - она в конечном итоге принадлежит крестьянам. И если сегодня крестьяне еще примиряются с деспотией и эксплуатацией, то завтра они восстанут против них.
- Я понимаю, что вы хотите сказать этим, - заметил со смехом Гаджи-хан, - но пока в Иране не родилось поколение крестьян, умеющее править землей. Крестьяне прежде всего религиозны. Передача земли крестьянам - не дело помещиков, а дело самих крестьян, они сами должны уметь защищать свои права. Вопрос этот несомненно связан и с вопросами государственной структуры. Она у нас примитивна, у нас первобытная форма правления. Наше правительство боится управлять свободным крестьянством, лишенным своих господ. А может быть, оно на это не способно, и потому избегает иметь дело с миллионами подданных, обладающих разнообразными нравами, и предпочитает опереться на небольшое число помещиков, ибо найти с ними общий язык легче.
Этот помещик, и весьма крупный помещик, не понимал, что Ираном правит правительство богачей и помещиков, которому не под силу разрешение аграрного вопроса в Иране. Вопрос о передаче земли крестьянам мог быть разрешен лишь при коренном изменении формы правления, то есть при свержении помещичье-капиталистического правительства.
Ни те, кто заседает в парламенте, ни те, кто составляет кабинет министров, ни даже многие вожди революция, борющиеся в Тавризе против контрреволюции бок о бок с нами, не в силах разрешить аграрный вопрос. Свобода крестьянства, крестьянское правительство пугают их, ибо они прежде всего помещики.
Когда мы укладывали вещи, младшая дочь хана, Ирандухт, принесла серебряную шкатулку и протянула ее мисс Ганне.
- Мама просит вас принять этот скромный подарок и сохранить его на память о нас.
Взглянув на меня, мисс Ганна нерешительно приняла подарок.
- Не смущайтесь, - заметил я, видя ее колебания, - каждый гость, посетивший дом хана, получает от него что-нибудь на память.
Ирандухт-ханум вышла. Когда мисс Ганна раскрыла шкатулку, оказалось, что американка увозит с собой действительно ценные воспоминания о Востоке. В шкатулке находились коробочка для игл, сделанная из двух цельных кусков бирюзы, золотой перстень с драгоценными камнями, пудреница, также осыпанная драгоценными камнями, и другие предметы туалета из золота и слоновой кости.
Американка не могла отвести глаз от этих дорогих и редких вещей.
- Боже мой, неужели это наяву? - сказала она, переводя восхищенный взгляд с одного предмета на другой. - Если бы я увидела все это во сне, я бы не поверила. Помните, что вы говорили мне вечером? - спросила она под радостным впечатлением полученных подарков.
- Что я говорил? Не помню, - уклончиво ответил я, чувствуя, на что она хочет перевести разговор.
- Я не остановлюсь ни перед чем, чтобы исполнить ваше желание. Не так ли вы сказали? - проговорила она тихо, но видя, что я медлю с желанным ответом, поднялась.
Я преградил ей дорогу.
- Помню, дорогой друг, помню, - сказал я.
Она подняла голову и открыто взглянула на меня. Глаза ее искрились радостью.
НА ТАВРИЗСКОЙ ДОРОГЕ
Наши вещи уже были уложены в фаэтон, когда Алекбер притащил огромный пакет папирос.
- Это подарок царским солдатам по дороге...
Солнце еще не успело взойти, когда мы выехали на тавризское шоссе. Расстояния между караульными постами были небольшие. Проезжая мимо, мы только и слышали:
- Эй! Дай папирос!
Виденные нами раньше чайные были превращены теперь в караулки, а их содержатели разбежались. Поэтому невозможно было получить в пути ни одного стакана чаю.
Проезжая мимо Дэрэ-Диза, мы видели, как караульные остановили какого-то крестьянина, ехавшего в город с фруктами. Его заставили спустить корзины и распаковать их. Исполнив требование караульных, крестьянин оставил корзины и бросился бежать.
Проехав дальше, мы стали встречать казачьи отряды. Окружая небольшие караваны, они останавливали их и требовали "на чай".
Отряд казаков человек в десять подъехал и к нашему фаэтону. Внимательно оглядев нас и видя, что ни я, ни мисс Ганна не похожи на иранцев, они обратились к Алекберу.
- Эй перс! Ты Саттар-хана знаешь?
Алекбер прекрасно владел русским языком, но притворился непонимающим:
- Я Саттар-хан, Маттар-хан не знай. Моя из Арасей идот*.
______________ * Я никакого Саттар-хана не знаю, я еду из России.
- Молодец, перс, дай на чай, - сказал тогда один из казаков.
