- Тавризские женщины, - ответил я, - называющие своих бойцов не иначе, как "храбрый юноша", не зря дали им это прозвище.
А между тем контрреволюционная мразь, нагло хохоча, распевала в лицо переодетым женщинам памфлеты на незмие:
Храбрецом я стал, поверь.
В песьей своре - знатный зверь.
Раньше был Гулам-Гусейн
Имя мне Хавер теперь
- Клянусь! - с негодованием воскликнул Алекпер, - при виде таких безобразий, стыдишься назвать себя иранцем.
- Мы не стыдиться должны, а гордиться, - возразила Нина. - Ни в одной из колониальных стран не было до сих пор восстания в таком масштабе, как в Иране. Если тавризцы часто становились на ложный путь, то исключительно благодаря религиозному фанатизму и отсутствию руководства. Тавризцев обманывают и продают иностранцам, главным образом, духовные вожди. Вот почему безверие тут необходимо, как воздух и солнце. Причину революционной пассивности крестьян также надо искать в сильном влиянии духовников, которые являются в Иране одновременно и помещиками.
- Что можно сделать в стране, где сам государь, приобретая деревни и отбирая земли крестьян, становится одним из крупнейших помещиков? - сказал я, подтверждая слова Нины.
- Что можно сделать? - горячо ответила Нина. - Бороться против существующего строя и создать такой образ правления, который бы мог разрешить аграрный вопрос и отдать землю народу!
- Верно, - отозвался я, - в будущем иранская революция должна пойти и по этому пути.
Мы подъезжали к консульству. Группа организованных контрреволюционерами хулиганов во всю глотку распевала памфлеты.
У ворот консульства толпились царские подданные или находящиеся под покровительством царя лица, шпионы и предатели.. Словно бесы, шныряли взад и вперед моллы-чалмоносцы и длиннополые царские лазутчики, спеша вручить консулу списки революционеров. То и дело слышались разговоры:
- Задержу! Пусть хоть в небесах скрывается, от нас не убежит!
- Клянусь своими святыми предками, он не успел скрыться из Тавриза, ведь за ним слежка.
- Я справлялся. Мне говорил человек, видевший его собственными глазами.
Гаджи-Мирза-ага, Гаджи-Мир-Курбан и Гаджи-Мир-Мамед в знак траура по Смирнову имели на рукаве черные повязки. На их чалмах торчали какие-то белые лоскуты. Приблизившись, я прочел сделанную на русском языке надпись: "Охранная грамота, выданная консульством его императорского величества в Тавризе".
Мы вошли в консульство. Консул пожал нам руки.
- Наш компаньон! - представил я консулу товарища Алекпера. - Только что прибыл из России. Узнав о событиях, имевших место в Тавризе, и дерзких выступлениях против правительства его величества, в частности, о трагической гибели полковника Смирнова, он явился засвидетельствовать вам свое соболезнование и искреннее уважение.
Консул пожал руку Алекперу.
- Если бы хоть пятая часть тавризцев состояла из сознательных и благородных людей, как вы, они встретили бы с цветами русскую армию, несущую им культуру.
Когда мы сели, консул продолжал, обращаясь к Сардар-Рашиду:
- По донесению нашего агента, голова покойного Смирнова была отделена от туловища и унесена ювелиром Гаджи-Наги. Я послал отряд казаков за ним.
Вскоре консулу подали рапорт, в котором сообщалось об аресте Садикульмулька, Ага-Магомеда-кавказца и других.
- Сообщите по телефону Гаджи-Самед-хану, - приказал консул секретарю, чтобы срочно прислал приказ в отношении приговоренных к повешению. Нам некогда возиться с ними.
Этим распоряжением консул хотел подчеркнуть, что русские власти не вмешиваются во внутренние дела Ирана. Утверждение приговора он возложил на Гаджи-Самед-хана, который ради этого и был вызван из Нэйматабада. Как мы здесь узнали, Гаджи-Самед-ханом были утверждены приговоры о казни Сигатульислама и всех задержанных вместе с ним революционеров и борцов за конституцию.
За час, проведенный нами в консульстве, консулу подали до двадцати списков; в каждом из них было от тридцати до сорока имен. Консул передавал списки секретарю, одновременно делая распоряжения в отношении их.
По телефону сообщили об окончании работ по сооружению виселиц.
Подойдя к высокому худощавому русскому офицеру с длинной тонкой шеей и сухим жилистым лицом, консул что-то шепнул ему.
- Это председатель военно-полевого суда, - сказала мне Нина. - Он прибыл из Тифлиса.
Я не мог смотреть на этого офицера.
- Самая невыносимая пытка - это видеть убийцу революционеров, - заметил я.
Привели ювелира Гаджи-Наги. Он весь дрожал. Все его существо выражало испуг и растерянность. На нем не было живого места. Он был нещадно избит.
- Негодяй, как ты осмелился поднять руку на Ага-Исмаила? - заорал Сардар-Рашид.
- Клянусь всеми святыми, я никого не убивал. Он упал как раз у наших ворот. Он был гол, на нем ничего не было. Ведь вы же знаете, что я не умею стрелять, я всего-навсего купец, человек тихий, смирный. До сегодня я и курицы не зарезал, - лепетал Гаджи-Наги, дрожа всем телом.
- Так зачем же ты обезглавил его, мерзавец?
- Я не обезглавил его. Клянусь всеми святыми, на поклонение которым я ездил, не обезглавил.
- Кто же это сделал? Зачем ты это скрываешь?
