Те, кого мы любим - живут полностью

У печки я заметил что-то осторожно мудрившего Иванова. Увидев, что я проснулся, он будто споткнулся:

— Вам воды холодной или подогреть?

— А вы какой моетесь?

— Из родника.

— Ну и мне из родника.

Иванов не понял, что сказал я преднамеренно. Мне вдруг стал люб этот угловатый замкнутый человек. Не обязанность и уважение заставили его выскоблить мое жилье, а что-то большее. Принеся ведро воды, он налил в таз и поставил его на табурет.

— Нет, брат, давайте на улицу, — сказал я.

— Холодновато.

— Ничего.

Когда я умылся, он спросил:

— А завтракать что вы будете?

— А вы что ели?

— Овсяную кашу.

— Тогда и мне овсяную.

— Я тут вам, — робко возразил он, — достал тушен­ку, чай согрел.

— Овсяную кашу, — повторил. — Я, брат, теперь во всем буду вам подражать. Гляди, и у меня появится такое железо в груди, как у вас. Ведь вы, фактически, вели поединок с танками! И ни один мускул не дрогнул. Будь я девушкой, я бы вас из десяти тысяч выбрал одного.

— Бугаева жалко, товарищ старший лейтенант.

— А Петю?

— Петя выживет.

— Ну, а с Бугаевым после войны мы обязательно отпразднуем свадьбу его дочери. Надо верить.

— Тогда спасибо, человек он правильный, — Иванов помялся. — А насчет десяти тысяч, это уж буквально ваша полная ошибка. Мужики и в гражданке мне часто так говорили. Но как только до женщин дело доходило, они нос в сторону воротят. Видно, у меня пот для них неподходящий. Так, видать, и проживу бобылем.

— Это уже действительно ваша полная ошибка, — возразил я.

— Лучше скажите мне — можно вместо Кремлева у вас связным быть? Петя наказывал, да и Бугаев просил беречь вас.

— Дело ваше, Иванов. Сделаете честь.

Спустя час после завтрака и беседы с бойцами я сидел у связисток. Девушки осаждали наш телефон, поздравляли: мы первыми приняли танковый удар и выглядели в их глазах героями. Меня они встретили буйным славословием. Одна Клава поздоровалась недру­желюбно, неохотно пригласила сесть, на девушек с на­рочитой грубоватостью прикрикнула:

— Ну, раскудахтались!

Связистки приводили в порядок фактически пол­ностью свернутый к эвакуации коммутатор. В землянке баррикады.

— Что, приготовились драпать? — подбросил я ежа. Клава вспыхнула, но смолчала: она не могла забыть поступок Иванова, была зла на всех вносовцев. Мое по­явление выбило ее из колеи. Она смущалась, не знала, как правильно вести себя, кипела и злилась на своих подруг. Но это позволило мне лучше разглядеть ее. Я сразу понял, почему она единственная звезда на небо­склоне Иванова. Она принадлежала к тем людям, кото­рые не располагают с первого взгляда, кажутся безоб­разно некрасивыми. Вздернутый нос, веснушчатое, ску­ластое лицо и длинные руки. Надо обладать большим сердцем, чтобы понять Клаву и раз и навсегда убедить­ся в ее редкостной красоте.

— Я к вам, Клава, — сказал я. — Есть важный раз­говор. Девушки, извините,—поклонился связисткам.— Вы, Клава, не сочтите за труд проводить меня немного.

Мы вышли из землянки...

В полдень я успел побывать в штабе и, возвратись к себе, застал Иванова преображенным и помолодевшим. Он встретил меня понимающей радушной улыбкой. На табурете, перед его топчаном, в жестяной кружке стоя­ли два крохотных на тоненьких стебельках цветка, труд­но придумать, откуда добытых.

— Подарок, — сказал он. — Какие нежные цветы.

— От нее?

— От кого же еще, товарищ старший лейтенант!

Несколько минут, как она покинула наше жилье.

Встречали ее всем постом, угощали чаем, все обрати­лись в кавалеров. Она смеялась, польщенная и подо­бревшая от внимания, шутила со всеми, но цветы пода­рила одному — Иванову. И опять я подумал о Пете и Бугаеве. Они смогли бы это хорошо понять.

Вечером генерал Громов собрал офицеров, подвел итоги боев. Клуб был полон. Я сидел рядом с Калитиным: Громов расхаживал по сцене с указкой в руке перед большой картой, негромким твердым голосом го­ворил о расчетах немцев, их намерениях из малой атаки развить огромное наступление с конечной целью— вновь подойти к Москве. Громов указкой прошелся по карте, определяя верные пути и последствия, если бы у немцев дела сложились благоприятно. Погорелое Горо­дище встало заслоном. Оно снесено войной с лица зем­ли, но продолжало жить как важное стратегическое понятие. Сюда подходила железнодорожная ветка, от­сюда питалась армия боеприпасами, отсюда вероятнее всего открывался доступ на большую порогу к Москве.