Те, кого мы любим - живут полностью

Я оглянулся. В проеме двери стояла Арина. Хрупкая и нежная, как белая ветка цветущей вишни. Вся в на­пряженном порыве. Тусклый свет лампы скрадывал очертания. Она была как в прозрачной пелене тумана. Каждый нерв моего существа дрожал. Я боялся только одного — расплакаться. За считанные минуты, пока я добирался от дома Варвары Александровны к своей землянке, прошла жизнь, грудь разрывали самые злые бури. Пережил я мучительную тоску страшного несчастья и внезапно, когда уже был не в состоянии владеть собою, все это оказалось ложью: она пришла.

Я бросился к ней и осыпал поцелуями ее руки, во­лосы, ее лицо, шею. Мне было безразлично присутствие Иванова. Пусть в землянку соберутся толпы. Это бы только радовало — пусть видят люди, что есть такое счастье. Я был уверен, что Арина пришла ко мне через тысячу лет...

Иванов тихо вышел.

Я вновь стал целовать Арину.

— Остановись же ты, наконец, — сказала она и, от­бежав озорно, закружилась по землянке в вальсе. Лег­кая, по-мальчишески стройная и красивая. «Что я о ней знаю? — спросил я самого себя и ответил: — Ни­чего».

И сказал об этом вслух.

— А я про тебя знаю все. Знаю, что ты злой, мсти­тельный, — Арина подошла вплотную ко мне, слегка запрокинув голову. — Я согласилась петь только для тебя. Вся измучилась под градом взглядов. Хотела до­ставить тебе неожиданную радость. Ты же отплатил мне за это болью. Разве это не характеризует тебя, как несносного злодея номер один?

— Каюсь, — сказал я, — только что мысленно пред­ставил тебя ангелом, теперь беру немедленно слова обратно. Ангелы не умеют делать одного — пилить.

Арина застучала кулаками по моей груди.

— Все равно я тебя очень, очень не люблю. Не люб­лю за то, что радуюсь, что есть ты, вот весь такой до самой последней капельки нехороший.

— Странное дело, — притворился я огорченным. — Постоянно только и слышу — нехороший. Я не смогу быть другим, чтобы не выставлять тебя как человека, который всегда неправ.

— И смеешь еще говорить, что меня любишь?

— Я другого никогда не смел. И в тот день, когда мы встретились впервые, и нынче, когда прошло много времени. Помнишь, как давно это было? Этого почти невозможно вспомнить. Я вот так же брал и наматывал на пальцы твои пахнущие рекой и васильками волосы, гладил ладонью твой лоб, заглядывал в недосягаемую глубину твоих черных золотистых глаз и слышал, что твои свежие, как утро, губы безмолвно шепчут любовь.

Я отвечал тебе, что в моей власти бросить к твоим но­гам Млечный путь с его мириадами звезд, уберечь от стужи и метелей. И об одном тебя молил — никогда не уходи от меня.

— Я не уйду. Ты слышишь, я не уйду, — пальцы Арины трепетно сжали мне виски. Свое лицо она при­близила к моему. — Ты — это я. Я — это ты... — Она обвила шею рукою, прильнула к губам. — Я умру, если не будет тебя. — И, отступив на шаг, рывком расстегну­ла ворот гимнастерки, дыша часто и прерывисто.—Я сча­стлива, что есть эта сумеречная тишина, есть твой голос, твое сердце. Я нашла то, что искала, — свою жизнь!

Волосы Арины, растрепавшись, упали на плечи, от­теняя изгиб белой шеи; рукой она заслонила грудь, слегка подалась вперед, губы пересохли, спаленные нещадным жаром. Я видел ее маленькое трепетное белое ухо. И больше ничего не мог различить. Оно приковы­вало взгляд, влекло и радовало. Только сейчас я по-настоящему понял, понял не разумом, что все у нее кра­сиво: и длинные тонкие пальцы, и ее голос, и ее, как акварелью выписанное, лицо, и покатые плечи, и ее мальчишеская статность, и сильные стройные ноги спорт­сменки.

— Тебе сейчас же, немедленно необходимо уйти! — сказал я.

— Я знаю. Помоги мне одеться.

Но мы оба не тронулись с места.

— Арина...

— Почему ты стоишь? чуть не плача она повер­нула лицо ко мне. — Сегодня я... только я... — Пальца­ми трепетно пробежала по моим щекам, прильнула ко мне всем своим гибким сильным телом, стала быстро и жадно целовать губы, глаза.

— Арина...

— А теперь дай мне шинель, — сказала она.

Я помог ей одеться. Оделся сам.

— Посидим перед дорогой.

— Если ты так хочешь. — Я пододвинул ей табуретку.

Глаза Арины придирчиво следят за мною. Чувствую

себя неотесанным чурбаном. Все во мне плавит эта при­тихшая, забравшаяся вдруг в себя девочка. Не могу уже прочесть ни ее мыслей, ни понять ее глубоких, чис­тых глаз.

— Ну, пора. — Oна поднялась. И резко пошла к две­ри. За перегородкой рывком повернулась ко мне, сказала:

— Нет. Я не уйду. Ты же не прогонишь меня?

— Если бы я это мог сделать...

– Я никуда от тебя не уйду. Никуда.

Живу только сердцем.