Те, кого мы любим - живут полностью

— Вы что, с экспедицией на полюс? Заверяю вас, Амундсен одет был полегче.

— Лютый мороз! Целый день проведем на воздухе; чтобы потом не плакаться, вот и напялил все это на себя. Пар костей не ломит. Вы завтракали? Советую и вам набить брюхо и потеплее укутать его.

Я оделся, однако, легко: ватные брюки, куртку, ушанку, вместо валенок — сапоги.

— Всё храбритесь. Наплачусь я с вами.

К передовой дорога вела перелесками, оврагом и голой степью. В первые минуты, оказавшись на воздухе, я пожалел, что не послушал Калитина. Мороз пробирал насквозь, и я, танцуя, ускорял шаг. Попутчик ухмылял­ся и не спешил.

— Не торопитесь, есть время, — издевался он.

Но вскоре после спорой ходьбы мы поменялись ро­лями. Я пообвык на морозе и чувствовал себя, как хорошо подкованная лошадь. Калитин — раскованная; пыхтел и маялся. Смеялся я.

— Потом весь изойду, — чертыхнулся он.

— Да расстегнитесь вы наконец!

— Не могу, милый друг, дал слово, — проговорился Калитин и уже откровенно добавил. — Говорил я Наде, что нож в сердце мне эти шубы, валенки, свитера. Но ответ один — ты мне нужен здоровым! Пар костей не ломит. Обещай! И я обещал.

— Поздравляю! У вас, оказывается, уже началась подкаблучная жизнь.

— Язвите, старший лейтенант? Но этого никто еще не избегал и не избежит. Есть только видимость нашей самостоятельности. Так и запомните. А кто тешит себя другим — тот либо глуп, либо страдает самообольще­нием, — Калитин достал носовой платок и вытер взмок­ший лоб. — Потеряю в весе непременно килограммов пять. И это приятно. Надя любит изящество. Женщине надо уметь доставить удовольствие.

В воздухе разлито безмолвие. Впереди за перекатом гнездилась извилистыми окопами и чуть приметными надолбами блиндажей и дзотов передовая. Зима и сюда принесла свой мертвенный покой. Ни одного выстрела, тихо; жиденькие дымки — признак, что здесь живут люди, — тянутся прямо из земли к бесцветному небу. Кусок дороги по голому полю простреливался. На нем пусто. Солдат, попавшийся навстречу, посоветовал нам обойти дорогу, объехать оврагом и выйти напрямик к блиндажам минометчиков.

Калитин поглядел на меня.

— Вы как?

— Я за дорогу. Солдат же прошел.

— Немец по нашему брату тут не бьет, — отклик­нулся тот. — А если заметит комсостав, то непременно пульнет. — И смерил взглядом боярскую фигуру Калитина.

— Это, значит, по мне?

Солдат пожал плечами, спросил разрешения идти и удалился. Мы не свернули в сторону. Некоторое время шли молча. Я рассказал Калитину, что дело мое с ака­демией закрылось. Миновали опасный отрезок дороги, где мы были видны как на ладони. Но немцы не дали себе труда разрядить по нас миномет или снайперскую винтовку.

— Метелин, вы боитесь смерти? — неожиданно спро­сил Калитин.

— Разве я чем-нибудь себя выдал? Почему вы спрашиваете?

— Дальше можно было бы уже не спрашивать.

— Смерть, говорят, начало новой жизни, — сказал я. — Но эта новизна что-то никого не привлекает.

— Значит, боитесь?

— Это не то слово. В разное время — по-разному. Сегодня, например, когда я влюблен, весь полон любо­вью, все мои поступки, действия — вся жизнь подчи­нена ей и определяется ею, я поэтому не смею сказать: боюсь я смерти или нет, В том и другом случае это будет неверно. Я просто сильнее смерти, не допускаю мысли, что могу не жить.

— Завидую молодости! Это великолепно! Она все изложит, как ей будет угодно, объяснит, утвердит. И все будет правдой, — сказал Калитин. — Теперь я понимаю Горького. Он не написал бы свою «Девушку и смерть», окажись неподвластным этой великой силе. И я зара­зился сейчас вами настолько, что вот здесь, рядом со смертью, говорю о жизни и абсолютно верю, что она будет. Спросите меня, боюсь ли я смерти? — я только пожму плечами.

Невдалеке ударил в снег и глухо взорвался снаряд. Мы пригнулись. Прибавили шагу. Философия хороша, а безопасность—лучше. Свернули в сторону и попали на батарею к артиллеристам. Неожиданно здесь натолкну­лись на генерала Громова со свитой штабных командиров. Генерал, побывав на командном пункте, осматривал передовую. Он взял себе за правило периодически бывать там, где тесно жить, где людям не опреде­лено вести счет времени. Громова всегда здесь ждали и боялись. Он проходил ураганом, выметал и выжигал все, что мешало удобно в этих условиях жить, воевать и находиться в относительной безопасности. К коман­дирам, которые по халатности или недосмотру не уби­рали из-под ног все, обо что можно было споткнуться, он не знал пощады.

Мы как раз подоспели в такой именно момент. Гро­мов разжаловал комбата. Батарея не была укрыта в землю, люди находились на прицеле противника, ящики со снарядами свалены в кучу.

— Еще не обжились. Две недели, как передислоци­ровались, товарищ генерал, — оправдывался командир-артиллерист, стоявший навытяжку. Лицо помятое, ис­питое.

— Пили целую ночь, сукин сын! Поглядите на себя, какое вы чучело гороховое.

— Передовая, товарищ генерал.

— Люди всегда остаются людьми! — Громов погля­дел по сторонам и, заметив подтянутого, с чисто выбри­тым лицом старшину, подозвал его к себе.—Вы отсюда?

— Так точно, товарищ генерал.