Те, кого мы любим - живут полностью

От дяди не ускользнул довольно прозрачный намек жены, и он, не дав мне ответить, воскликнул:

— Ты, Николай, оставь эти глупости! Семеновы дол­жны вот-вот подойти. Мы сегодня ужинаем в «Храме воздуха». И прошу тебя, веди себя прилично.

— Постараюсь исправиться, милый дядя..

— Эх ты, несмышленыш, — вмешалась Екатерина Алексеевна. — Пора бы, кажется, знать, что лучшая обо­рона — это нападение.

Дядя рассмеялся.

— Сразу видна жена полковника. Ты, матушка, от­лично усвоила военную тактику.

В это время как раз и вошли в комнату Семеновы. Марина была опять какой-то новой для меня, и снова я вынужден был признать, что мое воображение блед­неет перед действительностью: природа одарила Марину красотой, не скупясь.

— Приветствую вас и прошу прощения, Дмитрий Николаевич, что задержались, — сказал капитан, обра­щаясь к дяде. Он был в веселом, приподнятом настрое­нии. Марина, напротив, выглядела грустной. Она молча пожала нам руки. «О чем она думает?» — задал я себе вопрос и, повременив, обратился к ней:

— Говорят, вы весело провели воскресный день?

— Можно было провести еще веселее, — ока­зала она и повернулась к Екатерине Алексеевне, сто­явшей перед зеркалом. — Мне очень нравится это твое платье.

Екатерина Алексеевна принялась рассказывать, с каким трудом удалось ей найти портниху по вкусу.

«Что ж, — подумал я, — тем лучше. Платье зани­мает Марину больше, чем беседа со мной». Чтобы не вы­дать своего разочарования и своей боли, я попытался притвориться равнодушным ко всему и по возможности держаться непринужденно.

В «Храме воздуха», когда мы сидели за столом и услужливые официанты подносили новые и новые кав­казские блюда, я не выходил из взятой на себя заранее роли. Капитан говорил больше всех, смеялся, шутил и почти не обращался ко мне. Но когда я, не помню уж по какому поводу, коснулся местной легенды о возник­новении гор Бештау и Машука, он внимательно выслу­шал мой рассказ. Я видел, что капитан был ненатура­лен и всячески подчеркивал, что он «пожил на свете». В силу не совсем ясных для меня причин он старался кому-то доказать, что он и я—люди разных масштабов: один—умудренный опытом, исполненный высоких стрем­лений, другой — просто юнец. «Что ж, тем хуже для не­го», — сказал я себе и, когда он вновь стал распростра­няться о своих стремлениях и о препятствиях, встреча­ющихся на пути, я привел английскую пословицу: «Если бы наши желания были лошадьми, то все бы ездили верхом». Од это воспринял как колкость в свой адрес и ответил мне тем же.

— Вы дурно меня истолковали, капитан, — спокойно ответил я на его резкость. — Жизнь — это действитель­но удел свершений, как говорите вы. Но я этот удел рас­сматриваю несколько иначе, не по-толстовски.

— Не понимаю, — искренне признался капитан.

— Толстой говорил: «Берегите себя прежде всего для себя...» На первый взгляд как будто безобидные слова. Но в них скрыта трагедия, если можно так выра­зиться. А именно: мое желание, я желаю. Такое «я» на­поминает мне не человека, а эдакую губку, которая все впитывает только в себя и для себя и ничего не отдает взамен. Что же остается для других? В том-то и беда, что мы стремимся прежде всего устроить свое личное счастье. Жить для других — значит жить для себя, я так понимаю, и в этом, по-моему, суть великих сверше­ний, о которых говорите вы, безразлично, касается это общественной жизни или взаимоотношений с женщиной. «Я люблю, я счастлив» — это еще не означает, что сча­стлив и другой.

— Вы философствуете. Это естественно. Молодость всегда витает в облаках, — беспечно оказал капитан.

— Может быть, и числится такой грех за молодо­стью. Не спорю. Но истина бесспорна, что если счастлив другой и если у другого жизнь — красивая песня и этому причиной я, то в этом случае мое желание удов­летворено — я любим, я счастлив. Заметьте — то же «я» приобретает новое звучание. Вы как думаете, дядя?

— Действительно, над этим надо подумать, — отве­тил многозначительно он.

В уютном небольшом зале «Храма» было шумно, со всех концов доносились обрывки фраз, смех, звучала музыка. Крохотный оркестр разместился в дальнем углу зала, и на маленькой площадке между столиками время от времени кружились в вальсе две-три пары. Улучив момент, я пригласил Марину. Танцевала она легко и свободно. Опьяненный ее близостью, я закружился силь­нее и видел только Марину с ее обращенными на меня большими темными глазами и слышал только музыку. Неожиданно для себя я вдруг понял, чего я искал, чего хотел; я не только любил, но и люблю эту женщину. Другого такого чувства в моей жизни уже не будет.

Марина сказала:

— Вы сегодня другой, совсем не колючий. Отчего вы не всегда такой?

— Марина... — голос мой прервался.

— Коленька... — как дуновение легкого ветра кос­нулось слуха.

Я замер на месте. «Неужто?..» — хотелось крикнуть мне, но музыка смолкла, и мы вынуждены были вер­нуться к столу.

Капитан окинул меня и Марину испытующим взглядом.

— Говорят, первый блин всегда выходит комом. Вы, однако, танцевали превосходно, — с кривой усмешкой произнес он.