— Однако мы слишком засиделись, товарищи. Уж поздно, а завтра предстоит много дел. Надо отдохнуть.
— Николай Семенович, — заговорили мы почти в один голос.—Нам не привыкать, успеем выспаться. Ведь на самом интересном месте остановились...
Майор скупо улыбнулся.
— Не подведем, честное слово, товарищ майор, не подведем, — сказал Петя Собинов.
Майор повернулся к нему. Петя поднялся и расправил под ремнем гимнастерку. — Честное слово... — хотел было подтвердить он, но Славин жестом усадил его и посмотрел на меня.
— Воздвижин молчит весь вечер. Вам не скучно, лейтенант?
— Я хочу сейчас, Николай Семенович, только одного, чтобы мои товарищи не прерывали вас и не было этих лирических отступлений.
— Ну, какие же они лирические? А вообще без лирики скучно жить, — заметил майор.
— Но и с лирикой иногда бывает невесело...
— Да оставь ты, Воздвижин, лирику в покое, взмолился Петя Собинов. — Товарищ майор, вы встретили Машу и...
— Да, я встретил своего друга детства, — скорее про себя, чем для нас, сказал майор. — Ранним утром мы уже были в городе. Марина призналась, что узнала меня еще в театре, но не могла, не смела выдать себя, не зная моего отношения к ней. В довершение всего я произвел на нее впечатление человека легкомысленного, у которого загораются глаза при виде смазливого лица. И она не хотела омрачать дорогого ей воспоминания обо мне, вернее, о своей первой любви, как о самом святом чувстве, которое сохраняется в памяти всю жизнь. Лучшее, что она могла сделать, — это забыть все, но поступить так было выше ее сил. И удивлялась:
— Неужели ты не мог узнать меня?
— Понятно, нет, — шутливо дразнил я ее. — Как я мог узнать мою маленькую «Мари» в такой важной даме? А потом, когда увлекаешься женщиной, то меньше всего думаешь о прошлом вообще и о ее прошлом, в частности. Ты все заслонила собой и стояла перед глазами такая, какая ты есть сейчас... Конечно, узнал! Но молчал, по причинам совершенно противоположным: ты произвела на меня слишком выгодное для себя впечатление...
— Какой ты противный, — смеялась она.
А Екатерина Алексеевна вороша! Она, оказывается, только делала вид, что спит, слышала весь наш ночной разговор с Мариной и поспешила сообщить о нем дяде. А тот в свою очередь не замедлил сделать мне соответствующее внушение.
Срок отпуска капитана Семенова истекал — до конца оставалось меньше недели. И меня во второй раз ждала разлука с человеком, в котором собралось все самое дорогое моему сердцу. Жизнь словно смеялась надо мной: то окрыляла мои надежды, то безжалостно обрубала им крылья.
Но Марина — славная, милая Марина! Она и слышать не хотела, что существуют юридические законы и людские пересуды. Ей-богу, мы, мужчины, мелки и низменно трусливы по сравнению с женщиной, которая любит. Она идет безбоязненно, зная, что ее чувство священно. Что может сравниться с чистотой ее любви? Марина была в том упоении, когда, всё вокруг кажется светлым, не может не радоваться вместе с нею, дышать и жить ее мечтами и думами. Она удивительно расцвела за те несколько часов, словно проснулись в ней какие-то неведомые, приглушенные до этого силы: внутренний огонь ее радости делал ее совершенной. И нельзя было, находясь рядом с ней, не благодарить жизнь за то, что она создала свое лучшее чудо из чудес — человека.
Возвратились мы на квартиру в полдень. Там нас уже ожидали капитан и мой дядя. Капитан был хмур и на мое приветствие ответил едва приметным кивком. Марина, казалось, не заметила этого. Перешагнув порог, она приветливо улыбнулась дяде и, не скрывая радостного возбуждения, подошла к мужу, притронулась рукой к его волосам, тихо смеясь, сказала ему: «Ты сердишься. Ты ничего не понимаешь»,—Глубокая грусть и радость прозвучали в ее голосе. Капитан Семенов смотрел на нее изумленно: «Что с тобой?» – выражал
его взгляд. Но Марина была слепа ко всему этому, она была вне подозрений и ревности, и, казалось, не верила тому, что может кто-нибудь огорчиться и быть недовольным нашей встречей.
— Марина, едем в Пятигорск, — сказал отрывисто капитан.
— О-о!.. — вырвалось из ее груди, и, мгновение подумав, она сказала. — Хорошо, едем! — Быстро подошла к вешалке, сняла свое летнее пальто и повернулась к мужу:
— Я готова.
Они вышли. Но минуту спустя Марина возвратилась и, не глядя на моих родственников, обратилась ко мне:
— Коленька, жду тебя сегодня вечером в Пятигорске. В восемь. Будешь?
— Зачем ты спрашиваешь?
И она ушла.
Дядя, нервничая, курил. Екатерина Алексеевна, сидя на кровати, с укором смотрела на меня. Мне неприятен был ее взгляд, и, поднявшись со стула, я отвернулся к окну.
— Ты понимаешь, что ты натворил и чем все это может кончиться? — вскипел дядя. — Ты сегодня не поедешь в Пятигорск!
Я оглянулся. Наши глаза встретились.
— Пойми... — другим тоном заговорил было он, не выдерживая моего взгляда, но я дерзко оборвал его. Мы расстались весьма холодно.
