Те, кого мы любим - живут полностью

У меня даже в груди что-то закололо. Сгреб я в одну кучу и колесики, и стрелки, и крышки, и футляр — и все это скорее, чтобы не увидел отец, завязал в платок и сунул под матрац. Сам же через окно выпрыгнул в палисадник и дал деру подальше от дома. А за ужином глаз ни на кого не поднимал, ждал — спросит отец о часах. Но обошлось. Отец устал, и ему было не до меня.

На следующий день с самого раннего утра я спря­тался в сарай. Начал собирать часы. Провозился я без обеда до позднего вечера. И тут вдруг я понял, что забыл, что к чему, какое колесо откуда и какой винтик куда закручивать. У меня почему-то оказались два ко­лесика и один винтик лишними. И как ни старался, но места им я так и не смог найти. Только спустя еще один день я во всем разобрался. Дело пошло на лад. Но на беду в сарай вбежала сестра.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она.

— Убирайся отсюда! — пригрозил я.

— Ты чего дерешься? Ма-а-а-ма! — стала она звать мать.

Я смахнул не до конца собранные часы к себе в карман и выпроводил легонько сестру из сарая. Но когда опять занялся часами, то теперь мне уже не хва­тало двух колесиков. Чуть не плакал от досады. На животе я излазил весь сарай, надеясь найти утерянные колесики, но все было напрасно. Часы мои умерли на­всегда.

Отец обозвал меня глупцом и выпорол. Сестра, пры­гая на одной ноге, радовалась:

— Ага, вот теперь не будешь задаваться.

Но не насмешки сестры и не трепка отца оказались страшными. Страшно было другое — с тех пор как я убил жизнь в часах, я разучился ценить время: вставал в полдень, опаздывал к ребятам, опаздывал на обед — все у меня пошло кувырком.

МУЖЧИНОЙ СТАТЬ НЕЛЕГКО

Я совсем стал считать себя мужчиной. Отец и мать доверяли мне хозяйство. Часто с сестрой я один оставался дома. Особенно летом, когда родители с утра до ночи были заняты на полевых работах. У нас всегда все было хорошо. Сестра больше возилась с куклами, пеленала и укладывала их спать, а я занимался делом: строгал, пилил. Сегодня же и сестре вдруг тоже захоте­лось строгать и пилить.

—Я делаю скворечник, — сказал я. — Не мешай!

— Я тоже хочу делать скворечник, — оказала она.

— У тебя есть куклы и занимайся ими. Скворечник— это мальчишеское дело.

— А я тоже хочу быть мальчишкой.

Я понял — от сестры не отвязаться и пригрозил ей, что отколочу, если не уйдет и не перестанет путаться у меня под руками. Но и это не помогло. Тогда я рас­сердился, шлепнул ее и выпроводил из сарая. Сестра разревелась на всю улицу. Лицо ее раскраснелось, сле­зы, как горошины, катились одна за другой по щекам. Маленькая и беззащитная стояла сестра, прижимала к себе куклу, всхлипывая и вздрагивая. Плакала она сильно еще и потому, что я не обращал на ее плач ника­кого внимания.

— Я больше не буду, — сказал я немного погодя.

Мне стало жалко сестру. Я вытер ей слезы.

— Ну, давай помиримся. Хочешь, ты будешь делать скворечник, а я тебе буду помогать?

— Хо-о-чу-у.

И мы помирились. Сестра долго еще прерывисто всхлипывала. Но потом успокоилась. Мы смастерили скворечник. Затем, взявшись за руки, бегали по двору, играли. Сестра смеялась и визжала. От ее смеха и у меня стало легко и весело на душе. А когда на соломе у овина я стал кувыркаться и показывать ей, как надо стоять на руках, она хлопала в ладоши и кричала:

— Еще, еще!

Мы были друзьями. В радости сестренка не была уже такой одинокой и беззащитной, как утром, когда я ее обидел. У нее было много всего: и смеха, и визга, и крика, и был я для нее, и были мои игры с нею, и даже моя защита. И все это обступало ее со всех сто­рон, заставляло ее верить, что и она, как я, мальчишка, тоже сильная. Она радовалась, и радовался я вместе с нею. Лучше, когда сестренка веселая, подумал я и ре­шил, что обижать девчонок — значит самому себе де­лать больно.

Вечером мы мирно ужинали за столом. Отец расска­зывал, что видел много зайцев в степи, даже обещал сестре в следующий раз поймать и привезти зайчонка. А меня отец обещал зимой брать на охоту.

— Ты у меня уже совсем мужчина! — сказал он.

— Папа, а ружье ты мне дашь? — спросил я.

— Конечно. Какая же охота без ружья?

Сестра вдруг отложила ложку и заревела на всю комнату.

Отец и мать в испуге бросились к ней. По щекам у нее ручьями катились слезы. От слез она вот-вот зай­дется.

— Что с тобой, маленькая?

— Оля, Оля. — звал отец.

Мать подхватила сестру на руки. Я тоже ничего не понимал.

— А-а-а-а-а,.. — голосила она. — Меня утром Петь­ка би-и-и-ил.

Все мы — отец, мать и я — замерли. У меня даже голос пропал. Мать готова была рассмеяться. Но отец побелел. Не раз он мне приказывал не обижать сестру.

— Ты это что, опять?!

Сестра перестала плакать, прислушиваясь. Я не любил ее, рассердился и был готов обозвать ее самыми дурными словами. Но отец вдруг сказал:

— Девочку нельзя ударить даже цветком. Какой же ты после этого мужчина! Видимость одна.

Мне стало грустно. «Видимость одна...» Оля гляде­ла на меня исподлобья. Но я уже не сердился на нее: она задала мне очень полезный урок.

ВОЛШЕБНОЕ КОЛЬЦО