Борька выволок крысу на середину двора, брезгливо бросил ее, вытер свою морду о траву и, переваливаясь с боку на бок, важно направился прочь. Я хотел расцеловать Борьку за храбрость. Он же меня не удостоил даже взглядом. Мой отец всегда называл Борьку «важной птицей».
Теперь, стоя у плакучей ивы, я верил, что это правда. Я был трусливее и хуже Борьки: я не мог открыться и сказать, что я во всем виноват. И я заплакал. Не отдавая себе в том отчета, я быстро развязал мешок и вынул из него Борьку, прижал его изо всех сил к груди, И вдруг пустился бежать, но не к реке, а через огороды, прочь от реки, вдаль от села.
— Не приходи домой, Борька, родной, не надо! — кричал я ему сквозь слезы. — Не надо!
Я выбежал в степь. Белел один ковыль. Вокруг ни дерева, ни человека. За ближним холмом кончалась земля и начиналось синее небо. Я выпустил Борьку из рук, крикнул еще раз ему: «Не надо!» — и со всех ног пустился обратно. В мешок я положил камень и утопил его в реке.
Домой я вернулся молчаливым и, казалось, повзрослевшим. На вопросы бабушки ничего не отвечал, и она решила, что Борьку я утопил. Никто не станет теперь, кроме нее, хозяйничать в погребе. В этом бабушка-была права. Никто! Но я на всю жизнь остался виноватым перед Борькой.
КНУТ
Наш сосед Макар Добров был лихим наездником и пропащим, как говорила бабушка, человеком. Не любила она его и страшно сердилась, когда мой отец водил с ним дружбу.
— От Макара одни неприятности,—утверждала она. А мне Макар сильно нравился. С завистью я глядел на него, когда он верхом на вороном рысаке, поднимая пыль, проносился по улице нашего села. Все куры и утки с кудахтаньем шарахались в стороны.
— Угорелый, — ворчала бабушка. Моя мать поддакивала и тоже отзывалась о Макаре дурно.
Бабушка выговаривала отцу:
— Водишься с этаким человеком. Беды с ним наживешь!
Не знаю, как было у отца, а я нажил беду, одна только неприятность вышла от моего знакомства с Макаром.
Однажды встречает он меня на улице и спрашивает:
— Куда батьке уехал?
Я пожал плечами и ответил:
— Не знаю.
— Эх, ты, Незнайка Сидорович, — весело сказал он и небольно дернул меня за вихор. — Хочешь, пойдем ко мне, медом угощу?
Я оглянулся, не видит ли бабушка, и согласился.
Жил Макар через три дома от нас, на одной улице. Когда мы к нему пришли, он достал из погреба миску душистого меду в сотах и кувшин холодного квасу. Сам пил квас, а меня угощал медом. Пил и подмаргивал и вдруг спросил:
— Ты лошадей любишь?
— О, еще как! — сказал я, захлебываясь. — И еще очень люблю, когда вы, дядя Макар, верхом по улице летите.
— То-то, — причмокнул он губами.
В сенцах у Макара висели на стене верховые кожаные седла, новенькие и хрустящие. Стремена, как золотые, горят. Глаза у меня разбежались, когда я увидел все это.
— Зачем вам так много седел, дядя Макар? — спросил я.
— Вот вырастешь, обязательно подарю тебе одно, — ответил он.
И я очень захотел скорее стать большим. В тайне от бабушки повелась у меня с Макаром дружба. Полюбил я его. Смелый и сильный был он человек. Еще в детстве, мальчишкой, Макар у самого Чапаева в дивизии воевал. А теперь он жокей, всегда первые места на скачках берет. Каких только лошадей у Макара не перебывало! Он даже посадил меня верхом на скакуна, а потом разрешил проехать по двору и улице.
Но однажды, я и сам не думал, что все так получится, понравился мне Макаров кнут. Был это не простой, а особой работы кнут. Кнутовище из вишни, искусно оплетенное по концам тоненьким ремешком. И сам кнут сплетен всемеро из необыкновенной желтой сыромятины; взмахнешь им — и он воздух свистом режет. Очень красивый был кнут! Во сне даже мне снился. И я во что бы то ни стало решил завладеть кнутом, не мог больше жить без него. И как-то вечером (дяди Макара не оказалось поблизости) я сунул кнут себе под подол рубашки, бегом пустился домой через огороды и упрятал кнут далеко в овине.
Неделю никуда не показывался я из дому. Больше смерти боялся встретить Макара. Но однажды он пришел к нам, поговорил с отцом, увидел меня и ничего не сказал.
— И что только ты в этом Макаре нашел?—упрекнула бабушка отца, едва Макар скрылся за воротами.
— Значит, нашел, раз он мне нравится, — возразил отец.
Бабушка, точно порох, вспыхнула:
— От этого Макара одни неприятности! Люди добрые в поле работают, а он — знай свое — скачки устраивает. И тебя, поди, сманивает.
Отец промолчал. А я для себя решил, что дядя Макар совсем не заметил, что у него кнут пропал. И бояться мне нечего.
Вынул я кнут из потайного места и стал с ним играть во дворе. Взмахну им изо всех сил — он разбойником на всю улицу свистит. Чуть тише воздух рассеку — соловьем поет. Кнутовище в руках в колесо гнется. Необыкновенный был кнут!
И вдруг — гляжу, отец стоит передо мной:
— Ты где взял это? — спрашивает.
У меня язык отнялся. Почуял я, что отец узнал Макаров кнут. Затрясся я от страха, убежать хотел, да отец меня за руку схватил.
— Откуда у тебя этот кнут? — сердито повторил он.
Я молчал, насупился. И отец все понял. Выхватил он
