Как она не хотела оставлять Жан-Марка, которого так терзала боль, что она не была уверена, что он не пустит себе пулю в лоб. Как она сидела с ним во время его бессонных агоний. Как их странное товарищество было выковано в беспробудном, молчаливом пьянстве, пока улицы снаружи ревели праздником. Как однажды ночью электричество вдруг включилось во всем Париже, зажигая одновременно каждую лампу, как радиоприемники закричали в квартирах по всему городу, и какой это был ужасный свет, прожектор, который показал им друг друга, морщащихся, скорчившихся на стульях, будто обнажив все скрытое.
Как однажды утром она проснулась, с похмелья и раздраженная, и отправилась плавать в Сене, позволила себе тонуть, пока не начали разрываться легкие, а когда всплыла, знала, что настало время возвращаться домой.
Она связалась с американской армией, которая добыла ей рабочий телефон, по которому она дозвонилась до Лондона, и как приятная девушка из ЖВС с мягким девонским акцентом пообещала найти ей место на следующем самолете до дома и несколько ночей в отеле для передышки, будто она бронировала отпуск, а не возвращалась с битвы. Она полетела домой в «Лайсандере» с двумя британскими десантниками, один из которых вез в руках огромную бутылку духов «Шанель». Оказалась в отеле в Бэйсуотере. Проспала целых двадцать четыре часа.
Тогда же она встретила Леона и использовала его тело как что-то, во что можно упасть, снова и снова, пока от нее не осталось ничего, кроме отметин, оставленных ею на нем и им на ней, но этого она Флосси не рассказывает. На кромке тех ночей было темное забвение, которое Леон мог позволить, но которое она не хочет носить с собой.
Вместо этого Кристабель рассказывает Флосси, как ей вернули ее старую гражданскую одежду – чистую и сложенную секретаршей в Орге, и как ее растянутые чулки хранили с бережностью реликвий, – после чего она села на поезд в сторону Дорсета, размышляя, что где-то в кабинетах Бейкер-стрит лежат и старые вещи Дигби, чистые, сложенные и ждущие.
– Я еще не ходила в его комнату, – говорит Флосси.
– Не думаю, что когда-либо смогу зайти на чердак, – говорит Кристабель. – Нам, возможно, придется весь дом сжечь. Может, даже, сэкономим этим денег.
– Вообще-то у нас с Биллом в этом отношении есть кое-какие мысли. Мы делали инвестиции в недвижимость и планируем разместить рекламу, пригласить гостей с деньгами. Уверена, ты никогда не представляла меня работающей женщиной.
– Я однажды встретила мужчину, который сказал мне, что война позволяет нам подняться там, где в другое время было бы невозможно. Хотя я думаю, что ты поднялась бы все равно, Флосс.
– Как тесто, – весело говорит Флосси.
Они вместе смеются, и Кристабель чувствует, что тяжесть внутри чуть сместилась.
– Криста, я размышляла о том, чтобы вернуться в Земледельческую армию, – говорит Флосси. – Чтобы чем-то заняться.
– Хорошая идея. Я, может быть, поеду в Лондон. Поживу у Миртл. Или у Леона, если он в городе.
– Ты бы пожила у Леона? Вы с ним что…?
– Нет. Нет, нет.
Флосси приподнимает брови.
– Звучит как одно из
– Каких «нет»?
– Тех, которые в одиночестве не чувствуют себя уверенно и потому нуждаются в парочке друзей.
– Нет.
– Еще один дружочек.
– Прекрати.
Флосси улыбается и говорит:
– Меня не касается, что ты делаешь, Криста. Но я знаю, что такие вещи не всегда просты.
Они еще один миг смотрят друг на друга с нежностью и интересом, затем Флосси говорит:
– Если мы уедем, Бетти и Билл могут отдохнуть. Их сын в госпитале в Плимуте. Я знаю, что они хотели бы навестить его.
– Да, – говорит Кристабель. – Давай ненадолго закроем это место.
Кристабель едет обратно в Лондон. Она берет с собой книгу, планируя насладиться поездкой на поезде без тревоги, но не читает, а просто сидит, глядя из окна, как мимо проносится Англия: грязные поля и каменные коттеджи, леса, где листья начинают менять цвет.
В Винчестере на поезд садятся две женщины в дорогих пальто и шляпках. Они не здороваются, заходя в купе. Вместо этого они занимают места и продолжают беседу, которая, кажется, ведется уже давно.
– Я так и сказала Хью, что они не могут ожидать, что мы еще одну зиму вытерпим без центрального отопления, – говорит первая, накрепко защелкивая застежку сумки.
– Я беспокоюсь, что мы потеряли себя, – отвечает вторая. – Мы все чем-то жертвовали с полной готовностью, но в какой-то момент жизнь должна вернуться к норме.
– Именно что, – говорит первая. – Нам что, нужно дождаться, пока не освободят каждый хутор в Европе, прежде чем сможем заправить баки в машине?
Они смеются, затем одна поворачивается к Кристабель и говорит:
– Уверена, вы согласны. Должно быть, ужасно быть молодой в такие скучные, экономные времена.
От того, как они изучают ее, Кристабель понимает, что они не могут сообразить, кто она. Потрепанные туфли для ходьбы, да, но хорошего качества. Приличная юбка и жакет, но иностранная на вид блузка. Сильный профиль, но загорелый, как у рабочего, и занятное безразличие в том, как ее длинное тело расположено на сиденье. Никакой сумочки.
