Театр Мориса Метерлинка полностью

В июне 1908 года К. С. Станиславский, готовивший постановку «Синей Птицы», посетил Мориса Метерлинка, который жил в Нормандии, в аббатстве Сент-Вандриль. На вокзале он услышал: «Господин Станиславский?» — и увидел бритого, почтенных лет, седого, коренастого, красивого человека в сером пальто и фуражке шофера. Встретивший помог сложить вещи в автомобиль, сел за руль и с огромной быстротой, рискуя раздавить на дороге кур, ребятишек и лошадей, помчался вперед. Станиславский, перекинувшись с шофером несколькими замечаниями о быстрой езде, спросил, как поживает господин Метерлинк. «Метерлинк? — воскликнул удивленно шофер. — Я и есть Метерлинк».

Так за рулем современного автомобиля Станиславский впервые увидел мистика и богоискателя Метерлинка, обитавшего, кстати сказать, в средневековом монастыре. Станиславский с удивлением обнаружил, что кельи монахов, расположенные на втором этаже, преобразованы в спальни, в кабинет хозяина, комнаты для секретаря и прислуги и что ему, гостю, отведено помещение в круглой башне, в бывших покоях архиепископа. «Не могу забыть ночей, проведенных там, — писал впоследствии К. С. Станиславский. — Я прислушивался к таинственным шумам спящего монастыря, к трескам, ахам, визгам, которые чудились ночью, к бою старинных башенных часов, к шагам сторожа. Это настроение мистического характера вязалось с самим Метерлинком»[1].

Современный автомобиль и средневековый монастырь — это нелепое, кричащее сочетание и составляет странность личности Метерлинка, его учения и искусства. Автомобиль не только временное увлечение писателя — это для него некий символ современного бытия. В 1904 году Метерлинк написал очерк «В автомобиле», он кажется ироническим отрицанием богов, которым до того поклонялся поэт. Писатель, учившийся водить машину, впервые остался один на один с ней, с «силой таинственной, но более логичной, нежели [он] я сам». Впрочем, автор старается не бояться этого «гиппогрифа», ведь человеку ведомы повадки машины. «Мне раскрыли его душу, и его сердце, и скрытый кругооборот его жизни. Его душа — это электрическая искра, которая семьсот или восемьсот раз в минуту воспламеняет его дыхание. Его страшное и сложное сердце — это прежде всего тот диковинный, двуликий карбюратор, который отмеряет, приготавливает, распыляет горючее — чуткую волшебницу, погруженную в сон от самого сотворения мира, — он ее призывает к власти, он соединяет ее с воздухом, который будит ее…»[2]. Автомобиль — новое существо, созданное разумом и руками человека, у него тоже есть и душа, и сердце, и «загадочные суставы карданного вала», и «трансцендентная тайна дифференциала». И даже бог у него есть — всевластный над ним человек. Статья об автомобиле, развенчивающая мистику души и потустороннего мира, написана зрелым Метерлинком почти в конце творческого пути драматурга. К этому самоотрицанию писатель шел путем долгим и трудным. Шел от средневекового монастыря к современному автомобилю. И, как верно заметил К. С. Станиславский, в ту пору почитатель драматургии Метерлинка, от монастыря так и не ушел — «автомобиль, который казался анахронизмом в средневековой обстановке, въехал в монастырь»[3].

В 1889 году появилась «Принцесса Мален», первая пьеса Мориса Метерлинка, никому еще не ведомого двадцатисемилетнего поэта: он был лишь автором не замеченного критикой и читателями сборника странных, невнятных стихов — «Теплицы» (1887). Прием, оказанный драме, превзошел все ожидания. Группа критиков подняла на щит молодого бельгийца, провозгласила его гением, новым Шекспиром. Поэт Иван Жилкен назвал день появления «Мален» важнейшей датой в истории современного театра. Через несколько месяцев Октав Мирбо, пользовавшийся непререкаемым авторитетом в кругах интеллигенции, написал в «Фигаро»: «Морис Метерлинк подарил нам гениальнейшее произведение наших дней, самое необычайное и в то же время наивное, которое по своим достоинствам не ниже и — дерзну ли сказать — по красоте своей выше всего, что есть самого прекрасного у Шекспира…». Так молодому драматургу был с первого шага выдан патент на бессмертие.