Джульетта переплела пальцы, вспоминая, какую пережила панику, когда все вышло из-под контроля.
– А вдруг я не смогу? – сказала она. – А вдруг я не гожусь?
– Годишься, – уверенно сказал Итан. – Но дело не только в том, хорошо ли ты танцуешь. Дело в том, что чувствуют зрители. Запомнят они те мгновения, когда ты даешь им что-то подлинное. Давай переодевайся, и пойдем работать.
Был уже полдень, когда Итан объявил перерыв.
Они несколько раз прогнали сцены Джульетты, оттачивая ее исполнение, и уверенность потихоньку возвращалась. Теперь они обедали, сидя на полу в студии, и между делом Итан рисовал ее петлю на большом листе бумаги – показывал, где она связана с другими сюжетами, отмечал места, где она, скорее всего, встретит зрителей. Неожиданно выяснилось, что маршрут подводит ее почти вплотную к нескольким другим артистам. Двигаясь по карандашной линии своей петли, она увидела пересечение с другой и склонилась ближе.
– Это ты. – Она коснулась этой другой линии. – Но у нас нет сцены в этой комнате.
Итан зачеркнул перекрестье.
– Старая петля. – Он улыбнулся. – Видишь? Я же говорю: ошибаются даже те из нас, кто выступает годами.
Джульетта не улыбнулась в ответ. Перед этим запутанным клубком на нее навалилась уверенность, что Округа ей не понять – уж точно не достичь естественной легкости Итана. Он отложил карандаш и взял ее за руку.
– Я знаю, как тебе сложно. У тех, кто здесь вырос, роль живет внутри. Она ближе родителей, ближе детей. Ближе любовников.
На этом слове он метнул на Джульетту заговорщический взгляд, а она покраснела – и не вполне от смущения.
– Те, кого мы играем, – часть нас, но у них есть и своя жизнь. Иногда они чувствуют то, чего не чувствуем мы, или хотят того, что мы никогда бы не выбрали, но нельзя просто собрать их вещи и велеть больше никогда не являться на порог. Бывает, что Шоу меняется и надо знакомиться с ними заново. Это как… – Он огляделся, будто искал нужные слова. – Как будто в один прекрасный день просыпаешься рядом с незнакомцем и от тебя ждут, что ты приготовишь ему завтрак и будешь слушать, как прошел его день.
Он снова метнул на нее взгляд из-под полуопущенных век и посерьезнел.
– Совет толком не понимает, как это устроено. Конечно, у них есть свои роли – у всех есть, – но они не играют подолгу, если вообще играют. Их учат управлять Округом, а не играть. – Он покачал головой. – Дейнс думает, будто может сделать тебя Девушкой в Серебряных Туфлях по щелчку пальцев. Рассчитывает, что ты за несколько дней обретешь то, к чему все мы здесь стремимся всю жизнь. – Голос его был мягок. – Ты не Девушка в Серебряных Туфлях.
Джульетта напружинилась, и у Итана приподнялись уголки губ.
– Но ты можешь ею стать. Я тебе помогу, обещаю.
Облегчение заполнило легкие Джульетты, а Итан наклонил голову:
– О чем думаешь?
Она не могла ответить правдиво – она содрогалась от одной мысли произнести такое вслух. Про его обещание; про то, что́ она иногда чувствовала рядом с ним.
– Я просто… Я бы хотела ее помнить. Лунарию. – Она думала отвлечь его внимание, но слова вылетели впопыхах, и оказалось, что за ними кроется истина. – Как будто она все еще здесь. Как будто… – Она прикусила губу, боясь сморозить глупость или грубость. – Как будто она реальнее меня, хотя ее и нет.
– Она есть, – сказал Итан. –
– То есть?
– Твоя одежда. – Он прикоснулся к ее юбке. – Твои волосы. Танец и музыка, под которую ты танцуешь. Может, он и не притворяется, будто ты Лунария, но явно старается, чтобы ее призрак преследовал тебя на каждом шагу. – Итан дернул плечами. – Неудивительно. Я же говорю, он на ней помешался. Разглядел потенциал в том, как публика откликалась на нее, и сочинил ее историю, какой мы знаем ее по сей день. Какие-то намеки, рассеянные по локациям, какие-то запущенные слухи, которые теперь гуляют по Округу. Эхо того, что утрачено.
Он кончиками пальцев провел по волосам Джульетты.
– Он знает, что людей не завлечешь, если давать им все, чего они хотят. Но их можно привязать, что-то явив на миг и спрятав, едва они протянут руку.
– Так что мне делать? – Джульетта сомневалась, что поняла его. – Как заставить их увидеть
