– То есть, по-твоему, жить – это ежедневно гулять по кабакам и напиваться в стельку? Выбросить себя на помойку в восемнадцать лет? – сердито вопрошала я, страдая за нее и злясь на собственную беспомощность.
– А ты всерьез веришь, что в жизни можно избежать помойки? – Жанка с интересом взглянула на меня огромными зелеными глазами и горько усмехнулась. – Да ты романтик! Но без помойки не обойтись, как ни крути: оттуда мы пришли, туда и вернемся. Поэтому не надо брезгливо морщиться и воротить нос, как распоследняя ханжа! Ненавижу лицемеров с постными рожами!
– Я не понимаю, чего ты добиваешься своими выходками, – допытывалась я. – На что ты рассчитываешь, вытворяя эти фокусы? И что-то я не вижу особой радости у тебя в глазах!
– Чего я добиваюсь? – Жанка сосредоточенно глядела на бледную струйку дыма, медленно поднимающегося от ее окурка, небрежно брошенного прямо на чайное блюдце. – Да ничего! Ты, Юлька, наивная до невозможности: думаешь, что если будешь хорошей девочкой, то рано или поздно получишь свою порцию пряников. Но так бывает только в сказках, а в жизни нет ни логики, ни справедливости, ни смысла. И счастья тоже нет. К чему соблюдать дурацкие правила, установленные для удобства других людей? Делай что хочешь! Живи на всю катушку и плюй в лицо каждому, кто лезет к тебе с советами! А если тебе суждено умереть в восемнадцать лет, то абсолютно неважно, чем ты занимаешься и какой ты человек. Вот упадет тебе завтра на голову кирпич – и привет! И не вздыхай мне тут! Не нужно хоронить меня раньше времени, потому что на тот свет я пока не собираюсь!
Разумеется, Жанкины рассуждения не оставались без пылких ответов с моей стороны. Но ни один из моих доводов и опровержений не помог проломить брешь в твердой стене ее убеждений. В очередной раз я поражалась странной способности Жанки видеть мир будто бы в кривом зеркале, обезображивающем до неузнаваемости даже самые прекрасные и светлые образы. Подумать только, какой невыносимо мерзкой и душераздирающей казалась ей обычная жизнь, в которой, по сути, не было ничего плохого или страшного! Что такое бедность по сравнению с возможностью учиться, встречать необыкновенных людей и открывать новое не только вокруг себя, но и в глубине собственной души? Именно в тот период я познакомилась с самым важным человеком, оказавшим на меня огромное влияние, – моим учителем, благодаря которому я окончательно оформилась как актриса и как личность.
Учителя звали Евгений Александрович, и преподавал он актерское мастерство. Этого низенького, плешивого, похожего на гриб сморчок дедушку восьмидесяти с лишним лет поначалу никто из нашей группы не воспринимал всерьез, несмотря на его высокое звание заслуженного артиста страны. Ребята потешались над его забавной манерой подрыгивать ножкой в такт любой мелодии, украдкой улыбались, глядя на его прическу (несколько длинных седых прядей, аккуратно зачесанных на обширную желтую лысину), пародировали его комичную суетливость, излишнюю пылкость и вечную беготню по аудитории. А он как будто и не замечал насмешек, любил нас такими, какие мы есть, и помогал нам раскрыться в полном смысле этого слова. Я всегда с благодарностью и отчаянной нежностью вспоминаю наши с ним беседы.
– Я, кажется, понял, в чем твоя проблема, – как-то заявил мне Евгений Александрович. – Ты боишься явить миру свое истинное лицо!
– А какое оно – мое истинное лицо? – немного насмешливо поинтересовалась я, пытаясь шутливым тоном прикрыть некоторое смущение.
– Ты – девочка разумная, но запуганная и обиженная, с раненой гордостью и задетым самолюбием. Втайне мечтаешь руководить и властвовать, желаешь нравиться молодым людям, причем не кому-то конкретно, а всем без исключения…
– С чего вы взяли? – вспыхнула я.
– Позволь мне договорить! – строго нахмурился Евгений Александрович и взволнованно забегал по пустой аудитории из угла в угол. – Ты хочешь быть королевой, разумеется доброй и справедливой, но все-таки королевой, а не матерью Терезой или кем-нибудь еще. Но при этом ты почему-то вбила себе в голову (или тебе кто-то внушил), что ты не имеешь права носить корону! Ты с какой-то стати считаешь, что быть гордой, величественной и властной – плохо, что добиваться особого внимания и симпатии окружающих – мелко и недостойно. И вот ты нацепляешь на себя маску серенькой отшельницы и ничего не требуешь: мол, сами предложат и сами всё дадут. Как у Булгакова, помнишь?
Я нервно кивнула.
– Так вот, заруби себе на носу: никто тебе ничего не предложит и не даст! Потому что никто тебе ничем не обязан, поняла? Всего нужно добиваться самостоятельно! А напускная скромность выглядит гораздо хуже, чем прирожденное властолюбие!
– Вы считаете меня лицемеркой? – опустив голову, тихо спросила я.
