Особо отмечу прием, с помощью которого Евдокия извещает во втором действии о двойном подмене царевичей, совершенном ее матерью, — это одна из остроумнейших моих находок. Леонтина корит дочь за разглашение тайны Ираклия, что привело к возникновению опасных для его жизни слухов. Оправдываясь, Евдокия сообщает все, что ей известно, и делает закономерный вывод: огласку получили далеко не все сведения, которыми она располагает; стало быть, слух пущен кем-то, кто знает меньше, чем она. Правда, заявление это столь кратко, что прошло бы незамеченным, если бы Ираклий не развил его в четвертом действии, где ему необходимо воспользоваться вышеупомянутыми сведениями; но ведь Евдокия и не может подробнее остановиться на них в беседе с той, кому они известны лучше, нежели ей; сказанного же ею вполне достаточно, чтобы в известной мере пролить свет на подмен царевичей — на обстоятельство, выяснять которое до конца покамест нет нужды.
Последняя сцена четвертого действия построена еще более искусно, чем предыдущая. Экзупер излагает в ней свои намерения Леонтине, но так, что эта осторожная женщина имеет основания заподозрить его в обмане: она боится, что он преследует одну цель — вызнать тайну Ираклия и погубить его. Публика — и та проникается недоверием и не знает, что ей думать; однако после успеха заговора и смерти Фоки эти преждевременные признания избавляют Экзупера от необходимости снять с себя справедливо павшие на него подозрения, а зрителей — от еще одного рассказа, который показался бы чрезмерно скучным теперь, после развязки, когда терпения у них достанет лишь на одно — узнать, кто же из двух героев, притязающих на имя Ираклия, является им на самом деле.
