– Почему?
– Не знаю, так распорядилась природа.
– А что происходит с теми, в ком нет больше жара?
– Они возвращаются на берег и предпочитают не вспоминать, что жили когда-то здесь.
– И береговые их принимают?
– Почему нет? Они теперь безопасны. Никого не обожгут, не обварят. Правда, им, как и обычным береговым, приходится копать картошку, ставить плетни и ухаживать за свиньями, но у них нет выбора.
– Печальная судьба. После того как рассекал лёд и достигал дна океана, отправиться выращивать картошку.
– Судьба не самая страшная. Этих я даже в какой-то степени уважаю.
– Бывают варианты похуже? – спросила Ветка.
– Да. У нас есть целая колония тех, кто когда-то прошивал океан, будто птица воздух, а потом погас. Однако уйти на берег им не позволила гордость, и они до сих пор притворяются, что приносят нечто из океанских глубин.
– Это как?
– Сидят дома и из барахла – веток, костей, войлока – делают всякую ерунду. Люди с берега, в основной своей массе, глупые. По инерции, помня прежние дела этих ныряльщиков, они покупают их поделки. Мы молчим. Ни к чему добивать остывших. Иногда к нам подходят береговые из тех, что повнимательней, спрашивают: «Но вот эта вещь от N, она же не из океана? Она сделана тут, на поверхности?» Я обычно молчу. Незачем лишать угасших их жалкого заработка. Хотя находятся и такие, кто открыто заявляет, что N уже лет двадцать не был подо льдом. Что он предатель дела, обманщик, и даже смотреть в его сторону уже преступление перед живыми и сгинувшими ныряльщиками.
Правда, есть ещё и те, кто, потеряв жар, не захотели уходить на берег по другой причине.
Обычное человеческое тепло тоже позволяет плавить лёд. Пусть медленно, но всё же. И они плавят. Миллиметр за миллиметром, непонятно на что надеясь. За год они проходят столько, сколько я за секунду. А сколько их заболело и простудилось насмерть, пока лежало на льду! Но у них тоже случаются очень интересные находки. Тут, наверное, важно, чтобы упорство было абсолютным.
Он улыбнулся.
– Они страшно упёртые. Маньяки. Люблю их.
Парень замолчал, глядя в темноту.
– Я уже придумал, как я уйду! Когда почувствую, что огонь покидает меня, выйду на лёд и стану уходить всё глубже, глубже, глубже, до самого дна… Буду смотреть на солнце, как его лучи пронзают воду, играют в кристаллах нарождающегося льда. Буду слушать песни китов и дельфинов. Лёд хорошо проводит звуки. Мы слышим, что говорят и поют эти прекрасные звери за тысячи километров отсюда, в других океанах, наполненных водой, а не льдом. Они замечательно поют, и я рад, что их песни станут сопровождать меня в последнем путешествии.
А когда станет совсем темно, я закрою глаза и буду слушать, как рождающиеся кристаллы льда запечатывают мою могилу.
Но это будет ещё не скоро. Я обещаю вам! – весело сказал он. – У меня нет никакой охоты остывать. Я горячий. Я раскалённый. Я сам огонь!
Он вскочил на ноги и, вскинув руки над головой, закричал в темноту:
– Я – огонь!
Темнота откликнулась далёким рокотом трескающегося льда, словно столкнулись плиты, на которых лежат материки.
Костёр угасал, разгоралось небо над океаном, полыхало холодным светом звёзд. Млечный Путь, будто чей-то выдох, застыл на морозе. Падали кометы и метеоры.
На прощание ныряльщик подарил детям деревянную птицу, что влетает в грудь и парит там, делая человека счастливым.
Во время спектакля дети отпустили её, и она невидимо порхала по залу, пролетая сквозь людей. Когда последний зритель покинул зал, птица уселась на плечо Ветке и уснула.
«Дон Кихот» не самая лёгкая книга. Мыш сидел в кресле у конторки, читал первый том, временами останавливаясь и давая себе передышку. Нет, в целом ему нравилось, но язык, как ни крути, архаичный, событий немного, характеры, пусть и выписанные с любовью и на все времена, тем не менее известные и не обещающие никаких неожиданностей.
Мыш то и дело отвлекался и смотрел на часы, в которых маятник словно всё шагал и шагал куда-то и никак не мог дойти. Тускло-блестящий, сделанный из полированной бронзы кругляш был похож на полную луну, участвующую в некоем безумном действе.
Часовой механизм издавал сверчковые звуки, свет вздрагивал, в стекле часов отражался занавес и книжные полки, своей правильностью напоминающие соты, если бы только в мире существовали пчёлы, делающие прямоугольные соты.
Мыш добрался до приключений на постоялом дворе. Ему стало по-настоящему интересно, он листал страницу за страницей, но в какой-то момент мимоходом снова кинул взгляд на часы и стекло, отражающее обстановку часовой.
В стекле он увидел леопарда. Тот сидел возле книжных полок за спиной Мыша, и золочёные корешки томов эффектно гармонировали с рисунком на его шкуре.
Мыш испытал мгновенный приступ паники, обернулся, но не увидел ничего опасного – всё тот же занавес, полки, книги. Он посмотрел на стекло – оно отражало леопарда. Через фигуру хищника ходил маятник, спокойный, безучастный, готовый качаться целую вечность. Зверь неподвижно смотрел на Мыша, словно и сам был из той самой вечности, куда шёл маятник.
