На этих похоронах не требовалось никаких полицейских распоряжений для соблюдения порядка, потому что он сам собою нигде не был нарушен: тут не было эксцентричных возгласов «шляпы долой!» и тому подобного.
По прибытии на кладбище и по совершении обычного обряда, гроб был опущен в могилу. Но когда появились могильщики с заступами, многие закричали: «Ступайте прочь! не надо заступов, мы это сделаем своими руками!» – и в несколько минут не только могила была вплоть засыпана землею, но над нею образовался высокий курган, потому что большая часть присутствовавших долгом себе поставила бросить горсть земли в могилу усопшего, а их было несколько тысяч…
Дней через шесть после похорон, я пошел навестить мою невестку, и тут, на углу Большой Морской, встретил покойного государя, возвращавшегося из дворца великой княгини Марии Николаевны.
Я, сняв шляпу, поклонился ему и он, подойдя ко мне, сказал:
– Здравствуй… Какое у вас несчастье! Как мне жаль твоего брата! Расскажи, как это случилось.
Я в коротких словах рассказал ему о причине болезни и о прочем.
Когда я кончил, он сказал:
– Жаль, душевно жаль!.. Скорблю о нем не только как о прекрасном артисте, но и как о человеке… Это невозвратимая потеря для искусства.
Мои слезы были ответом на эти великодушные слова обожаемого мною государя!.. Так отнесся государь к смерти честного артиста. О сочувствии всей столицы я уже рассказал. Небезучастна к смерти брата была и печать: несколько некрологов и стихотворений на его кончину было напечатано в газетах. Припоминаю отрывок из стихотворения Венедиктова:
Вероятно, многие из петербургских жителей и теперь еще помнят, как вскоре после похорон моего брата ходили по городу нелепые слухи: якобы он, будучи в летаргии, похоронен живой, что когда вскрыли его могилу для постановки памятника, то увидели крышу сдвинутою, а труп в гробу оказался перевернутым набок! Разумеется, ничего этого не было и быть не могло, потому что, во-первых, его хоронили на четвертые сутки, когда на теле его уже оказались явные признаки тления; а во-вторых, когда назначено было приступить к работе, то зять моего брата без себя не велел вскрывать могилы, и она была разрыта в его присутствии, потом сняты доски, покрывавшие каменный ящик, в котором помещался гроб, и гроб был, конечно, цел и невредим…
Но откуда досужие пустомели выкопали такую нелепицу? Кто сочинил эту романическую легенду? Хотя людская молва часто из мухи делает слона, но должна быть какая-нибудь муха. Не пригрезилось же это кому-нибудь во сне?..
По прошествии некоторого времени, просто из любопытства, я стал доискиваться, не удастся ли мне поймать где-нибудь эту могильную муху, и действительно мне наконец удалось найти если не муху, так человека, который был «под мухой» в день похорон моего брата; от него-то и разнеслась эта нелепость.
Вот что я узнал от одного из бывших кладбищенских сторожей. Когда все уже почти удалились с кладбища, некоторые из особенно страстных поклонников моего брата оставались там помянуть его до глубоких сумерек. Это были люди купеческого звания; между ними первенствовал купец Николай Герасимович Дмитриев, торговавший тогда в Милютиных лавках под № 9, куда зачастую покойный брат мой заходил есть устрицы[73]. Этот Дмитриев привез с собою полную корзину закусок и чуть ли не целый ящик вина.
