Наступило 12 марта; во весь этот день он уже не открывал глаз и ни на минуту не приходил в сознание; не было ни стона, ни бреда, он постепенно угасал… К вечеру начал метаться… приближалась предсмертная истома.
Я послал сына за нашим общим духовником, протоиереем Петром Успенским. Через несколько времени он явился со святыми дарами, причастил умирающего, и брат мой тихо скончался…
Это случилось с четверга на пятницу 13 марта, в 12 часов ночи.
Впоследствии, соображая все грустные обстоятельства болезни, ее начало, причины и злополучный выбор врача, я думал, что во всем этом был какой-то неизбежный
Все сочли бы это не только неприличным, но явным неуважением к старейшему из его товарищей, бывшему некогда соперником его по искусству. Внезапная смерть Гусевой не могла также вредно не подействовать на него и не усилить болезни. Не наскажи ему старинный его приятель, которому он вполне верил, о чудесах гомеопатии, не дай ему купец Буторин злополучной карточки, которая два года лежала у него в кармане и выпала оттуда тогда именно, когда нужно было призвать доктора, – без этих обстоятельств, может быть, он обратился бы к другому врачу и не впустил бы в свой дом знахаря, который не умел отличить тифа от ревматизма. Тогда, может статься, исход болезни не имел бы таких печальных последствий. Впрочем, мы все любим пофилософствовать, делаем свои предположения на теории вероятностей, а на практике это ни к чему не служит. «Пофилософствуй – ум вскружится», – говорит Фамусов; но есть другое изречение, перед которым безмолвствуют все наши мудрствования: «Положен предел, его же не прейдеши».
С этим знаменитым гомеопатом я по смерти брата, слава Богу, нигде не встречался; говорят, он еще и теперь здравствует: вероятно, не лечит самого себя. Что же касается до тех, кто рекомендовали его моему брату, они оба давно уже отошли к праотцам. Вскоре после похорон брата я где-то встретил купца Буторина и посоветовал ему вперед не сватать невест и не рекомендовать докторов: первые могут отравить нашу жизнь, а вторые – сократить ее.
Поутру 13 марта, часов в 9, когда в зале положен был на стол усопший мой брат и вся его семья и родные стояли около его, явился от покойного государя дежурный фельдъегерь и сказал вдове моего брата:
– Его императорское величество, узнав о кончине вашего супруга, приказал мне лично передать вам искреннее и глубокое сожаление его величества о вашей горестной утрате.
Она, упав на колени и обливаясь слезами, просила его доложить государю, что не находит слов, которыми могла бы выразить свою душевную благодарность за такое неоценимое внимание его величества!
Пятнадцатого числа, в воскресенье, в 6 часов вечера, последовал вынос тела покойного в церковь Благовещения (что при Конной гвардии). Замечательно, что об этом выносе не было предварительно сказано ни в одной газете, но уже с 4 часов пополудни вся набережная Мойки у Синего моста, самый мост и Исаакиевская площадь были заняты сплошною массой народа…
Когда гроб выносили из дому, дроги подвинулись к крыльцу, но почитатели покойного, несшие гроб, как по условию, закричали: «Не надо, не надо! Мы на руках его донесем» – и пустые дроги потянулись за гробом, который, переходя из рук в руки, был донесен до церкви.
В продолжение всей ночи накануне похорон церковь невозможно было запереть по причине огромного стечения народа, желавшего в последний раз взглянуть на усопшего и проститься с ним. По той же причине в понедельник, в день отпевания, принуждены были впускать в церковь по билетам.
Шестнадцатого марта совершена была заупокойная обедня, за которой последовало отпевание. С самого раннего утра народ всевозможных званий и возрастов толпился около церкви в ожидании похорон. По окончании отпевания гроб вынесли из церкви и так же, как накануне не поставили на дроги, а на руках донесли до Смоленского кладбища. Многие тогда сожалели, что не были приготовлены носилки и потому гроб трудно было видеть в толпе: он то поднимался кверху, то снова тонул в волнах безмолвных, уносивших эту печальную ладью к тихому пристанищу вечного упокоения. На гробе лежал лавровый венок, вполне заслуженный честным артистом его тридцатитрехлетним служением искусству.
До самого кладбища по обеим сторонам линий Васильевского острова, по которым следовала похоронная процессия, стояла необозримая толпа народа. Несмотря на зимнюю еще пору во многих домах были открыты балконы, наполненные любопытными зрителями. Ни одному из прежних петербургских артистов до того времени не было оказано такого народного почета, такого искреннего сожаления об его утрате. Эта непритворная грусть ясно выразилась тем безмолвием и торжественной тишиной, которые не нарушались в продолжение всего скорбного пути.
