Но, Боже мой! кем она была окружена! Это были трагики-любители, в числе которых первенствовал и, тряхнув стариной, свирепствовал наш мученик драматического искусства пресловутый Александр Иванович Храповицкий. Понятное дело, каково ей было возиться с такими Агамемнонами, Тезеями и Язонами. И все-таки, несмотря на окружающий ее персонал, на преклонные лета (Катерине Семеновне было тогда уже 62 года), случались минуты, когда как будто прозвучат давным-давно знакомые мне звуки ее дивного голоса: и будто из-под пепла блеснет на мгновение искорка того божественного огня, который во время оно воспламенял эту великую художницу!
Мне по крайней мере так казалось; но молодежь, не видавшая этой гениальной артистки в лучшую ее пору, насмешливо смотрела на эту верховную жрицу Мельпомены и говорила:
– Помилуйте, неужели эти развалины могли быть когда-нибудь знаменитостью?
Да, может быть, это были и развалины, но развалины Колизея, на которые художники и теперь еще смотрят с благоговением.
Семенова скончалась от тифозной горячки в 1849 году, в Петербурге, куда приехала на время, по случаю какой-то семейной тяжбы, и нанимала скромную квартиру в 3-м этаже, в угловом доме, у Обухова моста, где она и жила вместе со старшей своей дочерью.
Похороны ее были также очень скромны и немноголюдны. Брат мой, Александра Михайловна – жена его, Сосницкий, Брянский, я и еще несколько знакомых с ней артистов, конечно, за долг себе поставили проводить на кладбище эту великую актрису.
Но вот что осталось, по кончине ее, странной и до сих пор не разъясненной загадкой. Состояние Семеновой, по словам близких к ней людей, простиралось до полутора миллиона рублей ассигнациями. Кроме ее собственного капитала, приобретенного ею в продолжение двадцатилетней службы при театре, покойный ее муж еще при жизни своей продал дом в Большой Миллионной, дачу на Аптекарском острове, огромное подмосковное имение и все деньги, полученные от этой продажи, отдал жене. Где этот капитал сохранялся, был ли он положен в банк или ломбард? Никто этого не мог узнать. Если бы даже этот капитал был положен на имя неизвестной, как тогда зачастую делалось, или отдан в частные руки, то куда же девались билеты, расписки или квитанции на такую огромную сумму?
Короче сказать, ни духовного завещания, ни денег, ни квитанций нигде не оказалось – всё исчезло без всякого следа!
Лет за пять еще до построения Главного штаба на этом самом месте находился Кушелевский театр; вероятно, он носил такое название по фамилии прежнего домовладельца. В этом театре в 1813 и 1814 годах давались русские спектакли молодою труппою (как гласила афиша), под руководством князя Шаховского. Сосницкий, Брянский, Рамазанов, Боченков, Величкин, Воробьева (впоследствии вышедшая замуж за Сосницкого), Асенкова (мать Варвары Николаевны), Анна Матвеевна Степанова (впоследствии жена Брянского) и многие другие тут начали свою артистическую карьеру.
В конце 1814 года Кушелевский театр был отдан во владение немецкой труппе. Туда зачастую требовали воспитанников Театрального училища, говоря технически – на выход: для изображения пажей, пейзан, рыцарей и тому подобных бессловесных персонажей, в числе которых и я тогда участвовал. Помню, что зрительская зала этого театра была очень некрасива: закоптелая позолота, грязные драпри лож, тусклая люстра, на сцене ветхие декорации и кулисы, в коридорах повсюду деревянные лестницы, в уборных постоянная копоть от неисправных ламп, наполненных чуть ли не постным маслом. Театральный подъезд приходился прямо против главных ворот Зимнего дворца.
Ничего не было для меня скучнее этих немецких спектаклей; особенно в праздничные или воскресные дни, в которые нас обыкновенно распускали из школы, а тут вдруг потребуют на репетицию, где пробудешь часов до трех, а в шесть надо ехать в спектакль. Бывало, едва успеешь сбегать домой повидаться с родными и кое-как наскоро пообедать.
В тогдашней немецкой труппе были первыми артистами Гебгард (трагик) – муж и жена, Вильде – также
Часто мне случалось в эти бесконечные спектакли поспать часа два или три где-нибудь за кулисами, в ожидании своего выхода. Тогда длинноту представлений артисты увеличивали совершенным незнанием ролей. Суфлер без церемонии кричал им из своей будки чуть не во всё горло. Может быть, эти артисты говорили и с чувством, и с толком, только и с ужасной расстановкой. Естественно, что по этой причине спектакли требовали вдвое более времени.
