Нечего делать! Бедный Кондаков был человек пожилой, семейный, запуганный, скромный по своей природе, хотя и изображал на сцене классических злодеев. Он покорился необходимости: кое-как окончил репетицию, вечером явился в театр, облачился в мишурную хламиду и, как гладиатор, пошел на смертную арену по приказанию начальства.
Первый акт прошел благополучно, но во втором акте, в сцене с Семирамидой, актер должен стать перед нею на колени… Кондаков стал… и упал мертвый к ее ногам! Завесу опустили; публика поднялась. Из-за кулис все бросились к нему! Но… он уже покончил свою жизненную драму!.. Апоплексический удар стал следствием его болезни.
Можно себе представить, какой потрясающий эффект произвела в театре эта роковая катастрофа. Мертвеца отнесли в уборную и совлекли с него мишурное облачение. Тот же эскулап, который поутру не предвидел ничего опасного, пустил ему кровь, но никакие медицинские меры не могли возвратить жизни бедному труженику.
Публика более четверти часа оставалась в недоумении. Наконец пришли возвестить зрителям, что спектакль, по внезапной болезни актера Кондакова, не может быть окончен. Начался, конечно, шум, говор, суматоха: кто требовал назад деньги; кто спрашивал капельдинеров, можно ли оставить билеты до будущего представления «Семирамиды». Нашлись, может быть, и такие господа, которые думали, что покойный был просто пьян. Впрочем, подробные последствия этого злополучного спектакля мне неизвестны.
Но вот какая еще драма разыгралась за кулисами после этой неоконченной трагедии. Товарищи Кондакова, чтобы не испугать его жены и семейства, решились оставить его труп до утра в театре, положили его в уборной на стол, покрыли простыней и зажгли на другом столе лампадку. После «Семирамиды» назначен был дивертисмент, в котором следовало участвовать танцовщику Лобанову. Он давал тогда уроки танцев во многих домах, так и в этот вечер занят был где-то на уроке и, рассчитывая, что представление «Семирамиды» продолжится по крайней мере часа три, не торопился на службу.
Вот часов около десяти отправляется Лобанов спокойно на извозчичьей кляче в театр, но вдруг издали замечает, что вокруг театра фонари погашены. У танцора душа ушла в пятки. Он тузит в спину своего ваньку кричит, чтобы тот скакал во всю мочь, и, хоть он был в разгоряченном состоянии после своих уроков, но его бросило в озноб от страха. «Что это значит? – думал он. – Неужели уж кончился спектакль? неужели я опоздал?! возможно ли, чтобы так рано отыграли “Семирамиду”?»
С ужасом он представляет себе, какая страшная гроза собирается над его головой! Наконец он подъезжает к театру, кругом всё пусто: ни будочников, ни жандармов; нет даже ни одной театральной кареты у подъезда. Опрометью взбегает Лобанов наверх. Повсюду тьма, ни одной живой души: не у кого спросить. Кое-как ощупью добирается он до своей уборной (именно той, где был положен покойник), отворяет дверь. Видит, лежит кто-то на столе, закрытый простынею. Полагая, что это должен быть сторож (который, как на грех, в это время вышел куда-то), он тормошит покойника и кричит ему:
– Фадеев, Фадеев! проснись! вставай поскорее! Давно ли кончился спектакль?!
Сдергивает простыню и видит посинелого мертвеца со сложенными крест-накрест руками, к которым прислонен маленький образок.
Легко вообразить себе, что сталось с несчастным в этот момент! С криком бросился он из уборной, сбежал вниз, за кулисами хватился лбом об стену, едва мог отыскать выходные двери и, как полупомешанный, выбежал на улицу. Квартира Лобанова находилась довольно далеко от театра, но он шагу не мог сделать: ноги у него подкашивались, он готов был упасть у самого подъезда.
По счастью, он впопыхах забыл отдать деньги извозчику, который привез его, и тот ждал у подъезда его возвращения. Кинувшись в сани, Лобанов едва мог выговорить, куда его везти. После этого происшествия бедняга недель шесть пролежал в горячке и чуть не отправился на тот свет вслед за виновником своего смертельного испуга.
Катерина Семеновна окончательно оставила сцену в начале 1826 года. Вскоре после того она вышла замуж за князя Ивана Алексеевича Гагарина и переселилась на жительство в Москву, где иногда всё же играла в домашних театрах. Овдовев, она несколько раз приезжала в Петербург и также участвовала раза два в любительских спектаклях в конце сороковых годов, в доме известного тогда капиталиста, Александра Карловича Галлера. Последний раз, в 1847 году, Семенова решилась сыграть для публики и приняла участие в спектакле, данном с благотворительною целью в доме Энгельгардта, где теперь помещается купеческий клуб. Все эти спектакли мне привелось видеть.
