Наш домовой священник отец Петр жил тогда в нижнем этаже; к нему побежали некоторые из воспитанников и просили его пойти в церковь и отслужить молебен о прекращении бури. Но он, бедняга, был тогда в страшных попыхах и, совсем растерявшись, махал нам рукой и отвечал:
– После, после; а теперь лучше помогите мне вытаскивать мои пожитки и мебель в верхний этаж!..
И мы начали помогать ему выбираться из его квартиры, на четверть залитой уже водою. Другие воспитанники бросились в кухню, которая тоже находилась внизу, и спасали хлеб и съестные припасы.
Воспитанницы помещались в третьем этаже и беспрестанно высовывались в форточки. Бедная кошка всё еще плавала в корыте и неистово мяукала. Воспитанница Прилуцкая, за которой тогда ухаживал покойный Григорьев, Петр Иванович, со слезами всех упрашивала спасти ее любимую кошку! И Григорьев в угоду своей дульцинее по-рыцарски решился на отважный подвиг. Тогда с двух сторон нашего двора помещались дрова. Он вскочил на них и начал перебегать из стороны в сторону, стараясь ухватить корыто. Но в это самое время вода подмыла дрова, они расплылись и притиснули его. Он очутился посреди двора, по горло окруженный дровами, и хотя отлично плавал, но тут не было ему никакой физической возможности выкарабкаться наверх.
В третьем этаже послышался ужасный визг, плач, крик и стоп. Разумеется, Прилуцкая кричала больше всех. Могла ли она не сострадать отважному рыцарю, который для ее любимой кошки решился на такое самоотвержение! Где-то достали длинную, толстую веревку и бросили ему с крыльца; Григорьев кое-как ухватился за нее, и мы все притянули его к крыльцу. Храбреца тотчас раздели, уложили в постель, вытерли вином и напоили горячим чаем с ромом, который принес ему наш инспектор. Благодаря молодости и необыкновенно крепкой натуре никаких дурных последствий с ним не было; он проспал до утра и встал как встрепанный. Зато прелестная его дульцинея вполне оценила его рыцарское мужество и самоотвержение и сделалась с тех пор вдвое к нему благосклоннее. Но, увы! школьная любовь также, как и дружба, не прочна; первая любовь, как первый блин, бывает зачастую комом! По выходе из училища Прилуцкая вышла замуж за другого, а Григорьев женился на другой.
После этой катастрофы с Григорьевым, мы побежали опять смотреть, что делается на улице. В продолжение этого времени вода уже настолько поднялась, что затопила нижний этаж. Тут вдруг подъехал на лодке к нашему дому один из наших театральных чиновников и, ухватясь за балкон, что-то кричал нам. Но шум ветра и двойные рамы препятствовали нам его расслышать. Мы живо вынули зимнюю раму и вышли на балкон.
– Дайте мне хлеба! – закричал он нам.
Мы начали его уговаривать лучше влезть к нам через балкон, обогреться и поесть вместе с нами. Но чудак всё твердил свое, чтоб дали ему хлеба. Нечего делать, принесли ему целый каравай ржаного хлеба; и он, поблагодарив нас, поплыл в своей лодке дальше. Откуда его принесло? Где он взял лодку? В какую экспедицию теперь отправился? Господь его знает. Этот чиновник, не тем будь помянут (его давно уже нет на свете), не мог похвалиться воздержанием и был в этот страшный час в таком отважном настроении, когда человеку, как говорится, «море по колено». Дальнейшее его странствование по невским волнам мне неизвестно; но этот удалец не только не погиб, но на другой же день сидел в конторе за обычным своим столом как ни в чем не бывало. Кошка тоже спаслась от погибели: когда расплылись дрова, корыто осталось на поверхности, и ей удобно стало, прыгая по ним, добраться до крыльца.
В третьем часу пополудни вода как будто перестала прибывать: мы это заметили в наших сенях, где двери были заперты и, стало быть, вода не могла волноваться. В эти сени мы беспрестанно сбегали сверху для наблюдений; там делали мы разные заметки на стене и вскоре увидели, что вода действительно сбыла на целый вершок.
Мы бросились наверх с радостной вестью, и многие из нас крестились и обнимали друг друга.
Брат мой в этот день должен был играть Эдипа-царя и отправился в 10 часов утра на репетицию в Малый театр. Наша матушка была в мучительном беспокойстве до самого вечера, когда уже часу в восьмом он воротился домой. Отца нашего не было тогда в Петербурге. Едва только возникла малейшая возможность выйти на улицу, я побежал в дом Голлидея, где жила тогда матушка. Вскоре приехал и брат мой. После минувшей опасности и сильных душевных потрясений радость наша в кругу своего семейства была невыразима. Брат мой вместе с другими актерами, собравшимися в театр, провел этот несчастный день довольно спокойно.
