Я, не придавая никакой важности моей ничтожной работе, никак не решался на такое щекотливое дело, но Григорьев не отставал от своей мысли и сказал мне:
– Ну, если ты сам не хочешь, я тебе пособлю. Я возьмусь это сделать: подам портрет графу Сухтелену в театре, а он верно его покажет принцу.
Другие мои товарищи убеждали меня принять предложение Григорьева. Я наконец решился и отдал портрет, чтобы вставить его в изящную и красивую рамку. Когда портрет был готов, я вручил его Григорьеву, и он сказал мне:
– Смотри же, если принц пришлет тебе за это несколько червонцев, в чем я нисколько не сомневаюсь, то половину – мне, за хлопоты.
Я охотно согласился на этот уговор.
На следующий день Хосров-Мирза приехал в Большой театр. Григорьев тотчас же отправился в залу перед царской ложей и ждал антракта, во время которого принц обыкновенно выходил курить свой кальян, пить шербет и есть мороженое. Тут Григорьев подошел к графу Сухтелену подал ему портрет и сказал, что эта работа одного из его товарищей, актера Каратыгина, который его тут же в театре срисовал с его светлости.
Портрет был показан принцу, и он пришел в полное восхищение (литографированные его портреты появились гораздо позже). Персидский посол и прочие чиновники свиты ахали и изумлялись: не понимая, конечно, ни на волос художества, они от удовольствия гладили свои длинные бороды и, как Хаджи-Баба[44], клали в свои безмолвные рты
Разумеется, мое пачканье только персиян могло заставить удивляться: живопись у них не лучше китайской. Григорьев прибежал за кулисы и рассказал мне об эффекте, произведенном моим портретом, а затем, потирая руки, заранее поздравил меня с будущей благостыней.
Дня через два Петр Иванович спрашивает меня:
– Ну что, брат, ничего еще не прислали?
– Нет, ничего.
Прошло еще дня три, и он не вытерпел, пришел ко мне наведаться.
– Ну что? Всё еще нет?
– Нет, – говорю я ему. – Да, вероятно, ничего и не будет.
– Как это можно? – возражает он. – Посмотрел бы ты, как эти длиннобородые невежды все разахались, глядя на твою работу!
Наконец, недели полторы спустя, прислали в дирекцию от принца золотую табакерку на мое имя. Григорьев, разумеется, прежде меня об этом пронюхал и прибежал ко мне несколько сконфуженный.
Когда табакерку доставили, он, глядя на этот подарок, повесил нос. Верно, ожидал червонцев, а табакерку разделить пополам довольно затруднительно и порешить тут мудрено: кому крышку кому дно. Григорьев, нахмурясь, начал щипать свою волосяную бородавку на подбородке, что было постоянной его привычкой при затруднительных обстоятельствах.
– Как же ты думаешь по поводу нашего уговора? – спросил он меня наконец.
– Мне бы не хотелось продавать табакерку, – отвечал я ему – я сберегу ее себе на память.
– Прекрасно, но… в таком случае, как же мы с тобою разделаемся?
– Очень просто: пойдем к золотых дел мастеру, пусть он ее оценит, и, по его оценке, я выплачу тебе половину.
– Ну так и быть; пойдем вместе.
Мы пошли, как теперь помню, в Большую Морскую, и я предоставил моему товарищу выбрать любой магазин. Вошли в один из них. Золотых дел мастер оценил табакерку в 230 рублей ассигнациями, но Григорьев мой начал с ним спорить и утверждать, что табакерка стоит, вероятно, гораздо больше. И тут же прибавил очень наивно, что мы-де вовсе не имеем намерения ее продавать, а, напротив, сами хотим ее купить и потому нам необходимо знать настоящую ее цену. Немец снова положил табакерку на весы и вторично сказал, что она не стоит больше того, как он оценил ее прежде.
Мы вышли из магазина и Григорьев начал бранить немца:
– Он обманывает нас, мошенник! Пойдем к другому Зайдем вот к этому, – сказал он, показывая на вывеску другого золотых дел мастера.
– Зайдем.
Этот, на его горе, оценил табакерку еще дешевле.
Григорьев бесился и без церемонии обругал его ни за что ни про что.
– Пойдем, пожалуйста, к третьему, – сказал он, – зачем же позволять мошенникам обманывать себя!
Мы пошли к третьему, который, как на грех, был еврейского происхождения и сбавил цену табакерки еще на несколько рублей. Григорьев, выходя из этого магазина, просто уж вышел из себя и сказал мне с ожесточением:
– Ну, сам посуди, можно ли верить жидам: они и Христа оценили в 30 сребренников!
Пошли к четвертому, к пятому: та же история. Наконец мне наскучило это шатанье, и я сказал ему решительно, что надо же чем-нибудь покончить.
– Зайдем к последнему и остановимся на том, что он скажет.
Григорьев согласился, и мы зашли в следующий, по его же выбору, магазин. Но, увы! этот мастер оценил спорную табакерку в 220 рублей ассигнациями. Григорьев морщился, но поскольку дал мне слово остановиться на последней оценке, мы тут и окончили наши мытарства.
Говоря по справедливости, осуждать моего товарища за его желание получить на свою долю большую цену не следует: он в то время был человек молодой и получал скудное жалованье. К тому же я все-таки единственно ему был обязан за этот подарок: без его содействия я бы ни за что не решился преподнести принцу мою ничтожную работу.
