Вскоре, собравшись с деньгами, я отдал Григорьеву его 110 рублей, но он все-таки утверждал после, что немцы и жиды – плуты и мошенники, которые на каждом шагу надувают честных людей.
Покойный Василий Иванович Рязанцев, краса и гордость нашей сцены, был артист замечательный. Он перешел на петербургскую сцену с московской в 1828 году и с первых же дебютов сделался любимцем публики и товарищей.
Это был действительно замечательный комик. Он был небольшого роста, толстенький, кругленький, краснощекий, с лицом, полным жизни, и большими черными и выразительными глазами; всегда весел и естественен, он симпатично действовал на зрителей. Такой непринужденной веселости и простоты я не встречал ни у кого из своих товарищей в продолжение всей моей службы. При появлении его на сцене у всех невольно появлялась улыбка, и комизм его возбуждал в зрителях единодушный смех. Жаль, что этот преждевременно погибший артист был подвержен нашей национальной слабости, обыкновенной спутнице русских самородных талантов. Разгульная жизнь много вредила ему серьезно изучать свое искусство. Случалось зачастую, что он выходил на сцену с нетвердой ролью, но зато имел необычайную способность слушать суфлера и умел всегда ловко вывернуться из беды.
Вот один закулисный анекдот, который дает некоторое понятие о его сметке и находчивости.
Однажды мы играли трехактную комедию под названием «Жена и должность», переведенную с французского. На последней репетиции Рязанцев не отходил от суфлерской будки и, как говорится, был «ни в зуб ногой». Тогда служил у нас инспектором драматической труппы некто Храповицкий, Александр Иванович, отставной полковник Измайловского полка. Он всегда сиживал подле суфлера и строго следил за порядком. На этот раз он морщился, вздыхал, пожимал плечами, тер себе затылок и вертелся на стуле, как на иголках. Наконец, в 3-м акте терпение его лопнуло; он вскочил и сказал Рязанцеву:
– Что же это значит, братец? Как же ты будешь играть сегодня вечером?
– Ничего, Александр Иванович, утро вечера мудренее… сыграю как-нибудь.
– Как-нибудь! – вскричал Храповицкий в бешенстве. – Нет, любезный, ты меня извини, но всему есть мера. Эта комедия переведена Мундтом (Николай Петрович Мундт в то время был секретарем директора, князя Сергея Сергеевича Гагарина), он завтра скажет директору, что я ни за чем не смотрю, и мне будет нахлобучка. Не прогневайся, любезный, я хотя тебя очень люблю, но не намерен из-за тебя получать выговоров. Дружба – дружбой, а служба – службой. Я сегодня приглашу его сиятельство в театр полюбоваться, как ты занимаешься своею должностью.
С этими словами Храповицкий ушел с репетиции, не досидев до конца, чего никогда с ним не случалось.
Рязанцев хладнокровно посмотрел ему вслед, махнул рукой и сказал:
– Дудки! Он не впервой меня этим стращает, да нашего директора к нам в театр и калачом не заманишь.
Действительно, князь Гагарин весьма редко удостаивал нас этой чести; он являлся на русские спектакли по экстраординарной какой-нибудь надобности, например, когда приезжал в театр государь или когда после пьесы давали какой-нибудь маленький балет или дивертисмент.
В тот вечер перед нашей комедией шел какой-то водевиль. Я оделся, вышел за кулисы и, увидев князя Гагарина в его директорской ложе, побежал сказать Рязанцеву об этом неожиданном госте.
– Ну, брат Вася, плохо! Гагарин приехал! Он верно явился для нашей комедии; видно, Храповицкий сдержал слово.
– Вот это подло, – сказал Рязанцев, – не ждал я от Храповицкого такой низости.
Тут он начал торопливо одеваться и позвал к себе в уборную нашего суфлера Сибирякова, которого и заставил начитывать ему роль, а между тем продолжал одеваться и раскрашивать свою физиономию. Суфлер торопливо читал около него пьесу, как дьячок.
Тут режиссер позвал всех на сцену, и Рязанцев сказал Сибирякову:
– Ну, смотри, Иван, держи ухо востро, не зевай, выручи меня из беды; надо его сиятельству туману напустить. Смотри же, чтоб я знал роль. Завтра угощу тебя до положения риз.
Началась наша комедия, довольно, впрочем, сухая. Первые явления были без Рязанцева, но лишь только он вышел на сцену, публика оживилась, симпатичность его вступила в свои права и дело пошло на лад: он играл молодцом, весело, живо, с энергией, не запнулся ни в одном слове и брал, как говорится, не мытьем, так катаньем. Публика была совершенно довольна, смеялась от души, вызывала его и других артистов, и комедия удалась вполне. Даже его сиятельство два или три раза хотел улыбнуться.
По окончании комедии князь Гагарин (человек гордый и серьезный), выходя из своей ложи, процедил сквозь зубы Храповицкому, которого жаловал не слишком:
– Что же вы мне давеча нагородили о Рязанцеве? Дай Бог, чтоб он всегда так играл.
Ошеломленный Храповицкий пришел к нам в уборную и сказал Рязанцеву:
– Ну, брат Вася, черт тебя знает, что ты за человек такой! Ты так играл, что я просто рот разинул.
