– Да зато чего мне это стоило, Александр Иванович, – отвечал Рязанцев, утирая лившийся с него пот и переменяя белье. – Видите, я от волнения и усердия теперь как мокрая мышь.
Храповицкий часто нас потешал своими курьезами и наивностью. Он был отчаянный формалист и бюрократ и страдал какой-то бумагоманией. В продолжение одного года у него насчитывалось до двух тысяч номеров исходящих бумаг, несмотря на то, что, по неграмотности, они стоили ему головоломного труда: о всяких пустяках у него писались отношения, рапорты, предписания и донесения – то в театральную контору, то директору, то начальнику репертуара, то актерам. Особенно он надоел своими рапортами директору.
Вот анекдот о Храповицком, свидетельствующий о его мании марать бумагу.
Однажды актриса Азаревичева просит его доложить директору, чтобы бенефис, назначенный ей на такое-то число, отложили на несколько дней. Всё дело заключалось в двух словах, но Храповицкий важно отвечал ей, что без бумаги не может ходатайствовать о ее просьбе.
– Ах, Александр Иванович, – сказала Азаревичева, – где мне писать бумаги? Я не умею…
– Ну, всё равно; надобно соблюсти форму. Здесь же, на репетиции, вам ее напишет Семихатов (секретарь Храповицкого, из молодых актеров).
Тут Храповицкий кликнул его, усадил и начал диктовать:
– Пиши …. Его высокоблагородию… коллежскому … совет-нику и… кава-ле-ру… господину … инспектору … рос-сий-ской.… драматической… труппы от актрисы Азаревичевой – и пошел и пошел приказным слогом излагать ее просьбу к себе самому.
Окончив диктовку, он велел Азаревичевой подписать; отдал просьбу ей; потом по форме, велел подать себе, что Мария Аполлоновна и исполнила едва удерживаясь от смеху. Храповицкий очень серьезно, вслух, прочел свое диктование и отвечал:
– Знаете ли что? Его сиятельство никак не согласится на вашу просьбу, и я никак не могу напрасно его беспокоить. Советую вам лично его попросить, это другое дело!
И тут же разорвал только что поданную ему бумагу.
Азаревичева вытаращила глаза:
– Что же это за комедия? Вы бы мне сначала так и сказали; а то зачем же заставили меня подписывать бумагу?
– Сначала я не сообразил! – глубокомысленно отвечал он. – А вы, сударыня, – девица и потому не понимаете формы!
Князь Гагарин, тоже господин с причудами, любил, в свой черед, озадачивать Храповицкого самыми оригинальными ответами на его рапорты и отношения. Когда ввели во французской труппе обыкновение колокольчиком вызывать артистов из уборных на сцену, князь приказал делать то же и в русском театре. По этому важному случаю Храповицкий написал в контору требование «купить большой валдайский колокольчик». Желая что-нибудь сделать наперекор Храповицкому, князь Гагарин собственноручно написал: «Купить колокольчик, только не валдайский». Наш Храповицкий задумался: где же приобрести большой колокольчик не валдайского производства?
Как-то раз наш начальник репертуара, драматург Рафаил Михайлович Зотов присылает Храповицкому записку, в которой пишет, что такую-то новую пьесу придется, вероятно, отложить в Лету. Александр Иванович опять задумался, подозвал меня и говорит:
– Посмотри, пожалуйста, что это такое пишет мне Зотов. Тут, верно, ошибка, и надобно было написать «отложить к лету». Но летом такую большую пьесу нам ставить вовсе невыгодно.
Когда же я ему объяснил, что мифологическая Лета значит – «река забвения», он очень этим огорчился и саркастически заметил, что в деловых бумагах мифология вовсе не у места.
Однажды на Масленице он заметил, что старший наш капельдинер пьян. Храповицкий подозвал его к себе и начал распекать:
– Ну, боишься ли ты Бога? Есть ли в тебе совесть? – говорил он. – На Масленицу, когда у нас и утром, и вечером спектакли, ты пьянехонек?! Не мог подождать… Ну вот придет Великий пост – и пей себе, сколько хочешь; никто тебя не осудит!
Храповицкий был вообще человек добрый, но далеко… не хитрый. Страстный театрал, он в кругу знакомых слыл даже за отличного актера. У него случались домашние спектакли, на которых Александр Иванович свирепствовал в комедиях и драмах классического репертуара. Знаменитая Семенова (как я уже говорил) иногда игрывала с ним, и он всегда с гордостью вспоминал об этом.
Дирекция во времена оны пригласила его быть учителем декламации в Театральной школе, и тут-то оказалось обширное поле скакать ему на любимом своем коньке. Дюр учился у него, в бытность свою в школе. Забавнее всего было то, что в каждом мальчике Храповицкий видел будущего трагика и учеников своих заставлял кричать напропалую. В былое время я написал на него много эпиграмм, но он был незлопамятен – и прощал мне мое балагурство.
