Семенова была в свое время совершенная красавица и довольно хорошая актриса и хотя очень плохо пела, но при огромном круге знакомств легко могла блистать на сцене и задавать тон за кулисами. Тонировать и разыгрывать из себя
В то время когда я познакомился с ее семейством, Семенова уже сошла со сцены, прослужив на ней 20 лет. Она слыла за добрую женщину: весь театральный люд – от первых сюжетов до последних хористов – имел обыкновение приглашать ее быть восприемницею новорожденных, и она никому не отказывала; так что за всё время ее службы при театре у Семеновой набралось свыше двух сотен крестников и крестниц.
Воспитанная в Театральном училище, она не имела решительно никакого образования: с трудом умела читать; написать же самую маленькую записку сколько-нибудь грамотно стоило ей больших усилий. Хотя она не могла похвалиться и природным умом, но, живя более двадцати лет с умным и просвещенным человеком, Нимфодора Семеновна приобрела некоторую светскость, изящные, милые манеры и уменье скрывать недостатки воспитания.
В театре она вела себя скромно, была общительна с товарищами по службе; зато в домашнем своем быту распоряжалась довольно деспотично и не отличалась ни кротостью, ни снисходительностью к окружающим. Избалованная счастьем, графом и всеми ее знавшими, привыкшая к лести и раболепству, она бывала иногда нестерпимо капризна и своенравна.
Щегольство Семеновой в закулисном мире вошло в пословицу: оно не знало границ, и все модные, дорогие, заграничные наряды она получала всегда из первых. Знатные модницы смотрели на нее с завистью. Помню я, как в 1830 году на петергофский праздник 1 июля она взяла с собою четыре новых великолепных платья, одно другого наряднее: все они были попорчены дождем во время гулянья и на другой же день подарены кому-то за негодностью. Для этого праздника известная в то время модная мастерица Сихлер выписала из Парижа две какие-то необыкновенные шляпки из итальянской соломки, разумеется, баснословной цены: одна из них была на императрице Александре Федоровне, другая – на Нимфодоре Семеновне. Это заметили многие, и эффект, произведенный таким важным событием, польстил тщеславию нашей щеголихи. Однако же такая бестактность недешево обошлась и ей, и ее покровителю. Император Николай Павлович чрез графа Бенкендорфа предложил графу Пушкину впредь быть несколько осмотрительнее при выборе мод для его Семеновой…
Семенова почти всегда бывала окружена подхалимками и прихлебательницами из театральной челяди, которые ей постоянно льстили в чаянии выманить подачки из ее обносков. Крестница этой барыни, Сонюшка Биркина, была слишком умна и благородна, чтобы подобно другим пошлою лестью выканючивать себе подарки и благостыни. За это крестная маменька называла Сонюшку холодной и бесчувственной и не оказывала ей особенной щедрости. Хотя крестница и жила у нее в доме на всем готовом, но скромное свое жалованье была обязана употреблять на свой гардероб. Дом графа, как я уже сказал, зачастую посещало избранное общество, и потому Семенова требовала, чтобы ее воспитанница была всегда не только прилично, но и нарядно одета. Случалось, что ее иногда заставляли петь при гостях, и сохрани Бог, если бы она явилась в залу одетая не так, как было угодно благодетельнице-щеголихе! Тянуться же за нею или за ее дочерьми Сонюшке было вовсе не по силам.
Мало того: Нимфодора Семеновна требовала, чтобы крестница все свои наряды покупала именно в тех же самых дорогих магазинах, в которых сама была постоянною покупательницею – и бедняжка была принуждена платить за них втридорога. Благодетельница и знать не хотела, по средствам ли это было крестнице!
Много слез пролила горемыка втихомолку из-за этих дрянных тряпок, потому что угодить крестной маменьке, отчаянной моднице, было почти невозможно, а Сонюшке еще приходилось соблюдать экономию: в это время мать ее жила в Москве в крайней бедности, давно уже овдовев и вторично выйдя замуж за мещанина Ножевщикова, от которого уже имела тогда двух дочерей. Сонюшка половину своего жалованья тихонько посылала ей, но скромность не позволяла ей сознаться в этом крестной маменьке, которая хотя и знала о нищете родной матери своей крестницы, но не считала нужным помогать ей.
