Хорошо поощрение, нечего сказать! Я передал моим товарищам дикое приказание директора, но они меня уговаривали не обращаться в постыдное бегство и дослушать оперу до конца. И точно, ради такого наслаждения, какое мне привелось испытать в тот вечер, можно было перенести не только оскорбительную выходку этого высокомерного барина, но даже рискнуть и дальнейшими от него неприятностями.
Третий акт «Отелло» был венцом знаменитой певицы. Известный романс Дездемоны «Assisa à piè d’un salice» она исполнила с таким глубоким чувством, с такой душевной грустью, что у нас у всех троих невольно выступили слезы на глазах.
Эта несравненная артистка посетила вторично Петербург лет через 10 или 15; но тогда она была уже графиня Росси, супруга сардинского посланника, и, кажется, однажды по просьбе покойного государя играла «Сомнамбулу» в Эрмитажном театре вместе с несколькими любителями из высшего общества.
Странная, грустная судьба постигла эту необыкновенную певицу и безупречную женщину: говорят, граф Росси впоследствии проиграл всё ее состояние, и она, почти из крайности, вынуждена была снова явиться на театральных подмостках. Но так как в Европе обедневшей графине неловко было обратиться к покинутой ею профессии, она решилась отправиться в Америку, где и скончалась от холеры несколько лет тому назад.
Дикая выходка князя Гагарина была не первою и не последнею. Незадолго до приключения со мною он приказал посадить на три дня под арест в его собственной уборной, Николая Осиповича Дюра, тогда уже начинавшего пользоваться любовью публики. Директор разгневался на него за неповиновение Храповицкому: сей мудрый муж велел Дюру в дивертисменте, в котором он в костюме ямщика пел русскую песню, наклеить себе бороду, а Дюр ограничился одними усами! Храповицкий пожаловался, а директор, усматривая в этом поступке, что Дюр и в ус не дует начальству, присудил его к аресту. И этот милый господин еще слыл за доброго человека!
Осенью к бенефису Рязанцева я дополнил и вновь отделал мой водевиль «Сентябрьская ночь», написанный еще в училище для нашего школьного театра. Эта пьеска по успеху, конечно, не могла сравниться со «Знакомыми незнакомцами», однако же дружно разыгранная понравилась публике и меня начали вызывать. По ложной скромности или по другому какому побуждению, но я из-за кулис убежал в уборную и там спрятался. Рязанцев после напрасных поисков анонсировал, что «автора нет в театре»…
В дневнике покойного моего отца этот вечер (15 сентября 1830 года) помечен так: «Публика вызывала – но по глупости своей не выходил, и говорено: „Автора здесь нет“».
Наступил тяжелой памяти холерный мятежный 1831 год, слезами и кровью вписанный в отечественные летописи. Бедственный для многих тысяч людей, год этот, за исключением последнего месяца, был одним из немногих счастливейших в моей жизни…
«Сентябрьская ночь», подобно первому моему водевилю, тоже не понравилась моему зоилу Яковлеву, и он ее разбранил наповал. Брань на вороту не виснет, в особенности литературная; но мой рецензент имел обыкновение, браня меня, ни за что ни про что затрагивать и моего брата. Выведенный из терпения я решился ему отмстить – и отмстил с лихвою!
Я написал на него шутку-водевиль под названием «Горе без ума». В этой пьесе главное лицо представляло личность Яковлева под именем Дмитрия Яшуткина, сотрудника газеты «Полярный шмель» (он писал тогда свои рецензии в «Северной Пчеле»). Яковлев был сыном петербургского купца, торговавшего в Серебряном ряду[52], воспитывался в Коммерческом училище и по выходе из него, вопреки желанию отца, не хотел заниматься торговлею, а определился в гражданскую службу. В 1831 году Яковлев служил столоначальником в Министерстве иностранных дел.
Этот задорный критик был вместе с тем записной кутила, и можно было положительно сказать, что бóльшая часть его рецензий писалась не в нормальном состоянии. Ежедневно бывая в театре, он имел привычку во время каждого антракта уходить с товарищами в буфет. По возвращении оттуда он постепенно рдел и с каждым разом красное его лицо принимало всё более багровые оттенки. Случалось нашему зоилу засидевшись в буфете, пропускать целый акт, а иногда и всю пьесу. Но это не мешало ему в его разборах без церемонии бранить или хвалить ее как якобы очевидцу. Случалось, к концу спектакля, после частых возлияний в буфете, у нашего рецензента слипались глаза – и тогда он каждому актеру одобрительно кивал головою.
Водевиль мой я отдал Дюру на его бенефис, назначенный в 1831 году на 25 мая. Противник мой, разумеется, знал, что в этот спектакль над ним собирается гроза, но тем не менее явился в театр и, по обыкновению, сел в свое кресло, во 2-м ряду с правой стороны. Еще перед началом водевиля некоторые из его знакомых, подходя к нему, говорили:
– Сегодня что-то против вас здесь готовится, Михаил Алексеевич?
– Знаю, знаю, – отвечал он, – сегодня мыши собираются кота хоронить. Только удастся ли?
Приятели дали ему слово не выдавать его и освистать этот дерзкий пасквиль.
