В период закрытия театров, с июля по октябрь, Сонюшка готовила скудное свое приданое. Мне не из чего было роскошничать, и 18 октября сыграли мы нашу скромную свадьбу в доме графа Пушкина; кроме шаферов и родных, посторонних гостей не было. Вместо родной матери невесту благословляла крестная; посаженым отцом был незабвенный друг наш, князь Сумбатов. После ужина мы отправились на наше новоселье в доме Немкова, где жили мои отец и мать. Отец по причине тяжкой болезни не мог быть на нашей свадьбе; мы зашли к нему, и он благословил нас.
Что сказать о нашем новом житье-бытье? Мы искренно любили друг друга и были вполне счастливы. Замечательно, что молодая жена моя, несмотря на то, что воспитывалась в знатном доме, где об экономии никто не думал, сумела так повести наше хозяйство, что мы не вошли в долги и обходились нашим скромным жалованьем. Держась этих правил, мы так и дожили до старости, не занимая никогда ни гроша, поставляя себе за правило не допускать в нашем хозяйстве ни малейшего дефицита. В жизнь мою я не закладывал ни серебра, ни ценных вещей, ни часов, хотя в иное время и жутко бывало!
В конце 1831 года добрый отец мой, уже более двух лет страдавший неизлечимой болезнью (окостенением аорты, как говорили доктора), скоропостижно скончался на улице. Двадцать шестого декабря вечером он пошел к брату моему Василию, жившему тогда в Мошковом переулке, в доме своей тещи Колосовой, – и уже не возвращался домой. Бедная матушка прождала его до двух часов ночи; наконец послала к брату узнать и получила в ответ, что отец ушел оттуда в 10 часов вечера… Бросились его отыскивать: братья поехали к обер-полицмейстеру и тут узнали, что казаки, объезжая дозором, подняли на тротуаре у Зимнего дворца труп неизвестного человека и привезли в 1-ю адмиралтейскую часть. Ни часов, ни кошелька при нем не оказалось. Больших хлопот стоило нам добыть тело отца со съезжего двора, где по городовому положению его готовились вскрыть. В эту несчастную ночь было 20° морозу… Страшно подумать, что мог испытывать несчастный отец в свои предсмертные минуты!
Он похоронен на Смоленском кладбище, близ малой церкви св. Троицы. Тут же, рядом с ним, матушка наша откупила себе место, но к отраде любящих ее детей, оно в течение двадцати восьми лет оставалось незанятым.
Двадцать седьмого июля 1832 года мы с женою обрадованы были благополучным рождением сына Петра. Воспоминание о несчастных последствиях родов первой жены заставило меня усугубить заботы о молодой матери. Обычный шестинедельный срок минул, жена явилась на службу, раза два играла на сцене и вдруг захворала и слегла в постель. Симптомы болезни были зловещие: кашель, изнурительная испарина и лихорадка по ночам. Одним словом, готовилось повторение катастрофы, которая постигла меня четыре года тому назад. Лейб-медик Арендт, к совету которого я тогда обратился, объявил мне, что у жены все признаки начала чахотки и исход может быть печальный. Я возвратился от него оглушенный…
Атеисты и скептики говорят, что всем на свете управляет слепой случай. Спорить не стану, но в жизни моей было несколько случаев, которые привели меня к сознанию превосходного афоризма покойного графа Блудова: «Случай – инкогнито Провидения». В день св. Димитрия Солунского, 26 октября, страдания жены достигли крайнего предела; скрывая их от меня, больная сказала мне:
– Друг мой, ты утомился от бессонных ночей и столько времени не выходишь со двора. Сегодня погода хорошая; пройдись немного, да по дороге зайди поздравить Хотяинцева – он сегодня именинник.
Я неохотно согласился на предложение жены. Хотяинцевы встретили меня расспросами о моей больной и потом стали убеждать взять другого доктора – молодого штаб-лекаря Николая Игнатьевича Браилова. Я и прежде был знаком с ним, но мне не могло прийти в голову предпочесть неизвестного молодого врача знаменитому Арендту По возвращении домой, я сообщил жене о предложении Хотяинцевых: она охотно согласилась довериться Браилову. Вечером он был у меня и на первый случай ограничился самыми обстоятельными расспросами больной. На следующее утро он обрадовал меня известием, что признаков чахотки у жены моей не находит, вопреки решительному диагнозу Арендта; причину же страданий приписывал отложению молока, нагнетающего на легкие. Прописав довольно сложную микстуру, он предварил о ее действии, которое было вполне благотворно.
Дня через четыре больной сделалось видимо лучше; припадки стали ослабевать, затем вовсе прекратились; наконец теплые ванны вполне излечили больную, еще недавно приговоренную к смерти. Никогда в жизни моей не видывал я такого быстрого и радикального излечения.
От семейного быта возвращаюсь к моей сценической деятельности.
В ту пору, хотя и не занимал амплуа первоклассных артистов, однако я был не из последних. Репертуар мой стал значительно увеличиваться, так что в продолжение месяца мне приходилось играть раз по двадцати и более. Публика делалась ко мне благосклоннее; водевили мои немало способствовали ее задабриванию.
