Галерея Барберини располагалась во впечатляющем здании древнего дворца: три этажа резного камня, пилястры, по всей ширине фасада – огромные окна с переплетами. Я нашла на дне сумки, засыпанном старыми бумажками и мусором, несколько монеток на билет, протянула их сидящему на входе пожилому мужчине и побрела по позолоченным, украшенным фресками коридорам дворца, прошлась по мраморным винтовым лестницам, время от времени сверяясь с часами, чтобы не опоздать, но в основном завороженно разглядывала все те картины, которые когда-то видела в книжках, а теперь они находились прямо передо мной, на стенах. Там были картина «Юдифь и Олоферн» Караваджо и один из портретов Генриха VIII, личности, можно сказать, противоположной Юдифи, работа Ганса Гольбейна Младшего.
Особенно меня впечатлил портрет дамы, написанный малоизвестным художником эпохи Возрождения Якопо Дзукки, эту картину я увидела в небольшой галерее, подпись гласила, что имя женщины неизвестно. Помимо «Портрета дамы», так было со многими картинами: на полотнах изображались жившие когда-то женщины, но их имена не назывались, и таких портретов были тысячи, а может и больше. Почти бесконечное количество безымянных женщин и картин, и можно пытаться угадать, кем они были в реальной жизни, но правда в том, что это не имеет никакого значения. Вот она, перед вами, не правда ли восхитительна, нет нужды называть ее по имени.
Женщина на портрете была красавицей даже по современным меркам. Рассматривая лица на старых картинах, замечаешь, как со временем меняются черты, которые мы считаем привлекательными: высокую линию роста волос и болезненную бледность знаменитых средневековых красавиц сочли бы чертами печали и робости в шестьдесят девятом. Однажды Фонд Хантли приобрел «Портрет дамы» эпохи раннего Возрождения, написанный одним нидерландским художником, и, увидев бледную женщину с большим лбом и в высоком головном уборе с вуалью, папа отметил, что она кажется первостатейной брюзгой, изможденной и выжатой как лимон. Но эта дама ему бы понравилась. Она выглядела бы превосходно, даже гуляя по «Хайленд-Парк-Вилладж»[7] среди жен крупных нефтяников и глав газовых компаний. Пришлась бы к месту в «Стейках и морепродуктах Артура» и вполне была достойна свидания в Старом городе Варшавы.
У нее были большие темные глаза, как у коровы – с опущенными внутренними уголками, придающими им форму капли, – и черные, словно подведенные карандашом от Max Factor, ресницы. Ее кожа была бледна, щеки тронуты румянцем, едва заметная улыбка застыла на коралловых губах. Очень напоминает «Отдых у кораллового рифа» из коллекции Coty, подумала я. Ведь это один из моих любимых летних оттенков. Но было на портрете что-то еще, какое-то выражение в глазах и вокруг рта. Нечто похожее на усмешку, но усмешку надменную. Как будто она знала что-то, чего не знаем мы. Как будто полностью управляла ситуацией. В ушах у нее были серьги, вокруг воротника – жемчуг и бриллианты, а в прическу вплетены цветы: фиалки, анютины глазки и крохотные полиантовые розочки; и я подумала, что, должно быть, при жизни она была самим совершенством. Вот какой женщиной я мечтала и должна была стать в тот вечер. Проницательной и самодостаточной, украшенной драгоценностями безупречной дамой.
В четверть двенадцатого я вышла из музея. Идти в ателье было по-прежнему рано, поэтому я решила поразглядывать витрины. Когда я добралась до виа Кондотти, было без пятнадцати двенадцать, а на Испанской лестнице в конце улицы уже собрались толпы туристов. Кафе были забиты красивыми людьми, которые неторопливо обедали, потягивая охлажденное белое вино и закусывая антипасти. Мне бы тоже хотелось вот так сидеть в каком-нибудь кафе и хихикать с подругами. Но, конечно, к тому времени я не завела ни одной, а Дэвида никогда не было рядом, чтобы куда-нибудь меня сводить. В этом городе я не знала никого, кроме Дэвида, но надеялась, что после приема в резиденции посла это изменится. Чувствовала, что если оденусь подобающе и достойно преподнесу себя, то этот вечер может стать началом чего-то нового. Спустя несколько дней я смогла бы стать одной из них, этих счастливых, беззаботно болтающих девушек, одетых с иголочки. Я чувствовала, что они улыбаются мне, словно понимают, что скоро я стану частью их мира. Что я этого заслуживаю.
Я свернула на виа Грегориана, это всего в нескольких улицах от виа Кондотти, где во дворце шестнадцатого века располагалось знаменитое ателье Valentino. Нажала на кнопку звонка и вошла, и внутри все выглядело именно так, как я себе представляла: широкие окна, впускающие яркий солнечный свет, выложенные черно-белой плиткой полы, изысканно декорированные высокие потолки. Там пахло богатством – пудровым сладким ароматом помады или пиона.
