Помню, однажды ночью меня уже отправили спать, а Сестрица, как часто бывало, засиделась допоздна с другими взрослыми – наверное, она все-таки была одной из них, хотя я часто об этом забывала, – поэтому я решила пробраться на лужайку в одиночку. Я знала, что взрослые сидят в гостиной или на переднем крыльце и, увлеченные своими вечерними коктейлями или игрой в канасту, ничего не заметят. Я хотела найти жабу; иногда мне удавалось поймать одну из них, и какое-то время я держала ее в одной из папиных старых коробок из-под сигар «Король Эдвард», пару дней кормила мелкими жучками, которых собирала на заднем дворе, а потом отпускала – обычно потому, что мама находила жабу у меня в комоде и говорила, что придавит ботинком, если я не вынесу ее из дома. «Тебе не кажется, что ты уже взрослая для таких игр?» – спрашивала она.
Трава была влажной от уже выключенных разбрызгивателей, ноги хлюпали по мокрой земле, и мне сразу повезло с добычей – маленькой толстой жабкой, которую я запихнула в сигарную коробку и, воодушевившись, решила продолжить поиски. Я была уверена, что, благодаря громкому стрекоту сверчков и кузнечиков, никто не услышит, как я шуршу среди деревьев, охотясь. К тому же взрослые сидели в другой половине дома – точнее, я так думала, пока не заметила, что большие французские двери, ведущие в папин кабинет, были открыты, в комнате горел свет, и чьи-то голоса звучали то громче, то тише, смешиваясь с ночным воздухом, так что я на цыпочках подобралась как можно ближе, достаточно для того, чтобы из-за невысокой кирпичной стены, окружающей сарай садовника, слышать весь разговор. Кабинет, из которого в ночную тьму лился теплый свет ламп, сиял подобно маяку секретных взрослых дел, и я знала, что, что бы я ни услышала, это будут скучные обсуждения, зато я услышу их, а они даже не будут об этом знать.
– Но Элис, – раздался голос Сестрицы, в нем звучали жалобные скулящие нотки, которых я никогда прежде не слышала, – почему нет? Совсем немного, и ты же знаешь, я все верну!
– Как? – голос мамы был очень спокойным и холодным. Это значило: «Ты влипла, но голос я повышать не буду, потому что это некультурно». – Ты потратила все, что они тебе оставили, – продолжила мама, – все, что мама с папой зарабатывали таким упорным трудом, чтобы ты ни в чем не нуждалась, чтобы поставить тебя на ноги, дать хороший старт.
– Я тебя умоляю, Элис! – теперь Сестрица злилась и была больше похожа на себя. – Не делай вид, что ты настолько наивна. Ты же знаешь, что они делали это не ради меня.
– Сесилия… – мамин голос прозвучал натянуто, а потом я услышала, как дверь в коридор открылась и громко закрылась; никогда прежде мама не была так близка к тому, чтобы чем-нибудь хлопнуть.
На секунду воцарилась тишина, и я решила, что, должно быть, они обе вышли из комнаты и забыли погасить свет, но потом снова услышала голос Сестрицы.
– У нее ведь есть эти деньги, – сказала она, – а я так редко о чем-то прошу. Вот скупердяйка… черт возьми!
А потом я услышала папин смех и поняла, что он все это время тоже находился в кабинете.
– Ты хочешь о чем-то попросить меня, Сесилия? – сказал он, нарочито растягивая слова.
– Плесни-ка мне еще, Стэн, – ответила Сестрица, и эта интонация тоже была мне незнакома. Она говорила, как героиня какого-нибудь фильма, и казалась гораздо старше, серьезной, но в то же время игривой – это меня смутило.
Я услышала, как стакан заполняется алкоголем, а потом на какое-то время стало тихо, поэтому я подобралась поближе, чтобы заглянуть в кабинет, снова подумав, что, может быть, они ушли, но увидела Сестрицу сидящей на стуле, а папа стоял над ней, положив ладонь ей на щеку и поворачивая ее лицо к себе, и я услышала, как он сказал: «Тебе повезло, что ты так красива», и мне стало не по себе, стало стыдно наблюдать за этим, а я ведь посадила жабу в его коробку, и неожиданно я себя возненавидела.
Я представила, каково это – сидеть в этом душном тесном месте. Скучать по ночному воздуху, ласкавшему твою морщинистую, покрытую бородавками кожу, мечтать снова тяжелыми прыжками пробираться через мокрую траву, и я не могла поверить, что сама поместила жабу в ловушку, заточила в тюрьме, и я отступила от окна и выпустила ее там, где ей ничего не угрожало, на влажную почву цветочной клумбы, под гортензии и каладиумы, потом попыталась вытереть грязные ноги о траву и вернулась в дом.
Я двигалась бесшумно, как только могла, так тихо, что мама даже не услышала меня, не повернулась и не увидела оттуда, где я увидела ее, – она сидела у двери папиного кабинета, прислонившись к ней щекой и закрыв другое ухо, пытаясь услышать через красное дерево, что происходит по ту сторону.
