А на следующий день, когда Сестрица собиралась вылетать в Стамбул, чтобы провести время с друзьями в отеле «Пера Палас» и выпить «Сайдкар» в его великолепном небольшом баре, где, хотите верьте, хотите нет, Агата Кристи трудилась над черновиком «Убийства в Восточном экспрессе», – на следующий день мама не проронила ни слова, хотя всегда комментировала Сестрицыны удивительные истории, и не спросила: «Сесилия, чем ты будешь расплачиваться?»
Дэвид приехал в половине шестого, и я, шурша блестками, выбежала его встретить в гостиную.
– Вот что я нашла! – сказала я, вертясь, чтобы он смог со всех сторон рассмотреть платье, его узор из золотых и серебряных завитков.
– На что я смотрю? – спросил Дэвид.
– Это на сегодняшний вечер! – ответила я. – Я его купила. Было сложно найти что-то в такой короткий срок, но вроде бы ничего, как думаешь?
– Ну, оно определенно тебе по размеру, – сказал он, и я заметила, как он разглядывает мои обтянутые ягодицы.
– Ничего другого не было, – сказала я, защищаясь и с тоской вспоминая то красное платье. – Я не успела полностью подогнать его под себя.
– Уверен, все будет нормально, – сказал Дэвид, кладя руку мне на плечо.
Думаю, мне тогда хотелось лишь одного, чтобы он сказал: «Ты прекрасно выглядишь».
– Сколько оно стоило? – спросил Дэвид.
– Ну, если подумать, не так уж много, ведь речь о высокой моде, – ответила я, но, услышав сумму, Дэвид отдернул от меня руку, словно обжегшись. Словно я была радиоактивна.
– Черт подери, Тедди! Это дороже, чем автомобиль!
– Ну, смотря какой автомобиль, правда? – осторожно подметила я.
Я думала, он посмеется – думала, все жены с мужьями в шутку бранятся по поводу стоимости тех или иных вещей, – но он смотрел на меня так, будто не узнает меня, и в глазах его сквозил холод. Они были бледного грязно-зеленого цвета, и у меня как будто взаправду пробежал холодок по спине от того, как он молча глядел на меня затуманенным взглядом из-под тяжелых век. Его глаза напоминали озерную воду, в них, словно под водной гладью, шевелилось нечто, недоступное взгляду, и ты не увидишь, что это, пока оно не бросится на тебя и не станет слишком-слишком поздно. Дело было не только в том, что шутка не показалась ему смешной, не только в том, что он не посмеялся. А в том, что он не издал даже короткого смешка. Наоборот.
– Как ты расплатилась? – спросил он.
– Выписала чек.
– Ты выписала… – он прервался и прижал ладонь ко лбу. – Знаешь что? Верни его в магазин. У нас еще час до приема. Ты успеешь.
– Не могу, – сказала я. – Мне его перешивали.
И при мысли о том, чтобы вернуться с платьем в ателье, протянуть его продавцу и сказать, что оно не подошло, дав повод всем сотрудницам подумать, что все-таки я слишком толстая для него или, того хуже, что муж заставил его вернуть, я вспыхнула от стыда. И ощутила, как от этого дикого ужаса у меня под мышками выступили капельки холодного пота. Под мышками, которые нельзя было показывать, потому что тогда Дэвид увидел бы голые вставки по бокам и узнал, что я заплатила такую сумму за платье, которое мне даже не подходило, и подпортила его, чтобы оно село, как надо.
Дэвид никогда не повышал голос. Маме бы это понравилось – если бы мы когда-нибудь заговорили с ней о подобных вещах. Даже на мои ошибки он почти не реагировал, по крайней мере не сразу. Просто молча глядел на меня, выжидая, что ручьем хлынут слезы, что я начну извиняться или сделаю еще что-нибудь глупое и необдуманное, – не знаю, чего именно. В тот момент плакать я не хотела, потому что потратила полчаса только на то, чтобы накрасить глаза, однако почувствовала, как в уголках выступают слезы. Я надавила на уголки глаз кончиками пальцев и ущипнула себя за переносицу. Длинные ногти с акриловым маникюром впились в слезные протоки, отчего глаза заслезились лишь сильнее.
– Мне очень жаль, Дэвид, – сказала я. – Я просто хотела быть красивой на приеме. Ради тебя.
Пузырь напряжения в комнате лопнул – по-видимому, гнев отпустил Дэвида, и он понял, что должен объяснить мне все на словах.
– Нельзя так делать, Тедди, – сказал он, его голос немного смягчился. – Ты не должна тратить мои деньги вот так, не спросив меня.
Это были и мои деньги тоже, подумала я, они достались нам от моего дяди, но понимала, что это не имеет значения. В конце концов, мамины деньги, как и ее фамилия, принадлежали ей, но как только они с папой поженились, она больше не могла тратить большие суммы без его согласия. И даже самостоятельно выписывать чеки, пока в шестьдесят восьмом году наконец не изменили закон. Наверное, я слишком долго жила одна. Привыкла самостоятельно, хоть и с грехом пополам, оплачивать счета из своего содержания.
В любом случае мне не хотелось ссориться. Я хотела показать Дэвиду. Хотела, чтобы он увидел то, что увидел тогда на Капри, – что мы действительно можем быть счастливы вместе. В тот момент я ненавидела свое платье. Я бы все отдала, чтобы вернуть его. Чтобы вообще его не покупать.
– Знаю. Прости меня.
