— А я, — сказал Подлепич, — насколько тебе известно, в милиции не состою, и даже в дружинники меня не берут по состоянию здоровья.
Булгак спросил, что с ним.
— Грыжа, — ответил Подлепич.
— Ну, с грыжей люди в футбол гоняют.
— Так то люди. Вот я с ремонтом завелся.
— И что?
— Разрядочка потребовалась. Прогулочка, — добавил Подлепич, — и не беспокойся: насчет того дня, таинственного, выпытывать у тебя ничего не буду.
— А ничего таинственного нет, — сказал Булгак, — транспортная неувязка: ездил в энском направлении, и на обратном пути электричка подвела. Раз в жизни каждый имеет право изменить жене, напиться вдребезину или совершить прогул.
— Жены у тебя нет, — сказал Подлепич, — пить не пьешь, выбрал последнее.
— Каждый выбирает по возможностям, — сказал Булгак.
Глядя на него, Подлепич подумал о Лешке и опять — с досадой — про то, что наговорено было Маслыгину. Отец есть отец, и никто заменить его не сможет.
Стояли, опершись на перила, перегнувшись через них, и смотрели вниз, где чуть поодаль от лестницы девушка выписывала пропуска в читальню.
Собственно говоря, чего он хотел от Булгака? Чего добивался? Не пьет, не курит, занимается самообразованием, тренируется в бассейне, — чего еще надо? Душевной близости? Так у него, у Подлепича, и с Лешкой не было этой близости, и с Булгаком нет ее и не будет, а только учил он Булгака слесарничать и выучил. В том, правда, и доля Чепеля была. Вот и Чепель скажет, что состоял при Булгаке в отцах. Чепель, впрочем, не скажет.
— Отрываю тебя от чтения? — спросил Подлепич.
— Отрываете, — ответил Булгак и сплюнул в лестничный пролет.
Нет, ничему его он, Подлепич, не выучил, а выучил Костя Чепель: и мастерству, и манерам, и этим разухабистым плевкам.
— Костина школа крепко в тебе сидит, — сказал Подлепич, — хотя вы и подыркались.
Не видно было, чтобы это задело Булгака, он позы не переменил, стоял, опершись на перила, поглядывал сонно вниз.
— Ты почему до сего времени с комсомолом в разрыве? — спросил Подлепич. — Билет, говоришь, по ошибке забран, а в чем ошибка, не говоришь. По мне уж так: кто мирится с ошибкой, тот себе не верит. Значит, не ошибка.
Не в первый раз он задавал Булгаку этот вопрос и зря, пожалуй, снова задал, — не тут задавать их, такие вопросы, и не так, а где и как, пока еще не знал. Опять, конечно, отмолчится, подумал он, — и точно: не надо было быть особенным угадчиком, чтоб угадать.
— Чудак ты, Владик, — сказал он, — что-то прячешь, боишься, что отнимут, или цену набиваешь, но я-то ведь и даром не возьму. Ну, прячь, — добавил он, — коль никому не доверяешь.
— Хотите, Юрий Николаевич, выскажусь? — вдруг предложил Булгак. — У вас шаблон. Вас где-то инструктировали, что производственный мастер должен вникать в рабочую жизнь, и вы придерживаетесь этого, хоть ваша инструкция устарела.
Сказать бы, в запальчивости проповедовал, а то ведь нет: считывал, сонный, с невидимой бумажки.
— Вы ходите в общагу каждый выходной день и даже после работы, как на работу. Зачем? — спросил Булгак, глядя вниз, где девушка выписывала пропуска. — Вас ждут? Не ждут. Зачем вы ходите? — спросил он у этой девушки. — Зачем мозолите всем глаза? Вам мало завода, участка? Вы и сюда пришли. Возьмите книжку, почитайте. А если книжек не читаете, нечего сюда приходить. Возьмите жену под руку и ведите в кино. Неправильно говорю?
Он правильно говорил: и книжки почитывать, и жену водить в кино — все краше, чем канителиться с грубиянами.
— Жена моя в больнице, — сказал Подлепич. — Лечится. Сын в армии. Служит. Есть еще дочка — но тоже не со мной. Имею массу свободного времени, — прибавил с вымученной усмешкой. — Один я. Ну, пойду.
И пошел не прощаясь, — спустился по лестнице, бегло глянул, стоит ли Булгак на площадке. Стоял.
Так надо было с ним или не так — об этом подумалось вскользь, и вскользь же — о прочем, сегодняшнем, сиюминутном: словно бы пожалобился, тотчас ретировавшись, то есть в расчете разжалобить задеть какую-то струнку, ежели она у Булгака имеется. На самом же деле никакого расчета, кажись, и не было, вырвалось это, наверно, само собой, как и в разговоре с Маслыгиным — об отцовстве. Тот же Маслыгин или, к примеру, Должиков сказали бы, пожалуй, что вел он себя в читалке несолидно, не дал отпора Булгаку. Может, и так, а может, иначе — кто это знает? Никто ничего не знает, подумал он, чужая душа — потемки. Греби не греби… Лед под снегом, — вот это есть и будет.
Уже настало время созревать плодам каштана, — срывались с веток, падали; раскалывалась на асфальте светло-зеленая игольчатая оболочка. В такую пору с Оленькой, бывало, вовсю шел сбор этих коричневых налакированных орешков, — уже полны карманы, некуда девать, а ей все мало. И ею, крошечной еще, заполнено было тогда полжизни, — теперь половина эта пуста. Теперь пуста, подумал он, и тех орешков не воротишь, а эти уж не те.
Скорей всего, Булгака не разжалобил, а вот себя — определенно! Один, совсем один, — отнюдь не вскользь об этом думалось. Один, разумеется, да не совсем.
