В дверях произошла заминка. Скотина Бак придрался к Петеру. Держал его левой рукой, закрутив куртку на горле. Орал, свирепея: - Я тебя научу, скотина!.. Ты будешь, скотина, знать, кто я такой, скотина!.. - Щуплый Петер мотался, как тряпка. Отвечать - не осмеливался. Кончилось это, как и должно было кончиться. Скотина Бак махнул литым кулаком. Удар был глухой и отрывистый. Петер осел, коротко хлипнув. Сволочь этот Бак. Всегда бьет в висок - и насмерть. Кулак у него пудовый. Еще хвастается, что убивает с первого же раза.
Я смотрел и никак не мог вспомнить его в ливрее с галунами и позументами. Хотя видел. Как он, согнувшись и приклеив к лицу улыбку, открывает двери. Получив чаевые, тихонько свистит: - Бл-дарю-вас... Щетина, мутные вены глаз, лиловые щеки, отвисшие с перепою... - Что с нами делает Оракул? Или точнее - что мы сами делаем с собой?
- Ста-ановись!..
Боковые подгоняли опаздывающих.
- Я все это уже видел, - сказал Хермлин. - В сороковом году. Мне было тогда четырнадцать лет, мы жили в Европе. Нас собрали и повезли - целый эшелон. Тоже - лагерь, собаки, дым из труб... Мои родители так и остались там...
Моросил мелкий дождь Земля раскисла, перемешанная сотнями ног. Намокла куртка. По телу полз озноб. Я не ответил Хермлину. Я уже объяснял, что это - модель, и он не поверил. Многие не верили. Солдаты были настоящие рослые, веселые, уверенные в своем превосходстве. Стены в бараках - из обыкновенного дерева, проволока - железная, свекла в баланде - как свекла, жесткая и сладковатая. И главное, настоящими были ежедневные смерти - от пули, от ударов дубинки, или просто от истощения на липком бетонном полу лазарета.
Нас выгнали на аппельплац. Лучи прожекторов белыми мечами падали с неба, ослепляя и выхватывая полосатые, мокрые фигуры. Я оказался во втором ряду. Это было хорошо. Меньше опасности попасться на глаза. Чем реже тебя замечают, тем дольше живешь. Такое правило. Я это быстро усвоил. Женский лагерь выгнали тоже. Они стояли напротив - темной шеренгой.
Аккуратно обходя лужи, из приветливого домика канцелярии вышел Сапог в жирном резиновом плаще. Откинул капюшон. Надрываясь, закричал по-немецки. Скотина Бак переводил, спотыкаясь с похмелья. И так можно было понять: - ...Попытка к бегству!.. Бессмысленно!.. Следует выполнять!.. Клейст обвисал на мне. Он здорово раскис за последние дни. Бормотал: - Я недолго... чуть согреться... я умру - пусть... только не в лазарет... - Я его понимал. О лазарете ходили жуткие слухи. Оттуда не возвращались. Сапог перестал кричать. Вдруг вывели Водака - под руки - двое солдат. У него волочились согнутые ноги. Он был страшно избит. - Конечно, - сказал Клейст, - я его предупреждал. - Заткнись, - сказал я сквозь зубы. Они остановились перед строем, облитые прожекторами. Сапог опять закричал: ...Пойманный беглец!.. Согласно лагерным правилам!.. Всякий, кто!.. Скотина Бак повторял хриплым эхом. Солдаты завернули Водаку руки и привязали к столбу, врытому в землю. Так совершались экзекуции. Отошли. У Водака упала голова. Он был без сознания. Я закоченел. Плохо, что все это видит Катарина. Она уже на пределе. Сапог снова начал кричать. - Это ужасно, - прошептал Хермлин. - К чему мы пришли? Неужели все сначала? Вы говорите, что это Оракул? Не знаю - как можно... Ведь он разумный? Я ничего не понимаю в этом: зачем нам такой Контакт?.. Войны, лагеря, казни... Сапог - тоже молекулярная кукла? А солдаты? Какой-то кошмар... Мне семьдесят лет, и я кончаю тем, с чего начинал... Надо прервать Контакт. Мы же просто не понимаем друг друга. Словно двое глухих говорят по телефону... Я читал где-то: может быть, и у них так же - наши самые невинные действия вызывают катастрофу... Зачем это им и зачем это нам?.. Прошипела автоматная очередь, почти неслышно в дожде. Водак обвис на завернутых руках. Его отвязали, и он повалился. Сапог скомандовал.
- Вот, - сказал Клейст, - он приказал выходить на работу, а сейчас всего пять утра...
- Заткнись...
