Телефонист полностью

– Чтобы все были в сборе.

– Вот как?

Покивала, так и не отняв руки от лица:

– Как вы и говорили. Только другими словами.

– К сожалению.

– Есть ещё одно требование, – бесцветно произнесла Ванга. Но потом пристально, испытующе посмотрела на собеседника.

– Рукопись, да? – Форель медленно тяжело кивнул.

– Он хочет, чтобы вы начали выкладывать её в сеть, – осторожно подтвердила Ванга.

– Уже звучавшее требование, – напомнил Форель. Подумал: «Как он хочет всё вернуть к прежним точкам равновесия. Пожалуй, я недооценил невероятную степень его психопатичности».

Потом подумал о недавно сделанной записи. Кое-что ему удалось учесть, кое в чём Великий Урод опять пришёл на помощь. Время на исходе: Телефонист не привык действовать в ситуации такого дискомфорта: загоняя их в угол, он загоняет и себя. Но на весах жизнь девочки. Здесь очень сложно и страшно рисковать. Да, страшно. Невероятно. Только нет другого выхода.

Ванга, хмурясь, наблюдала за его лицом, словно и вправду умела читать мысли; ей всё же пришлось покусать губы:

– Требование звучавшее… Что думаете? – быстро спросила она. – Боюсь, Сухов попросит вас об этом.

– Вы же знаете, что будет, – грустно сказал писатель. – Только ухудшит положение.

Она болезненно кивнула. Телефонист искусно отмерил им долю надежды, только она и сама не особо верила в подобные соломинки для утопающих. Всё же произнесла:

– Сухов сейчас в отчаянии.

– Да, – сказал Форель. – Сейчас многие в отчаянии. Но ему хуже всех.

Хотел ещё что-то добавить, но… «Цугцванг, – вдруг подумал он. И облизал губы, совсем как собственный персонаж. – Время на исходе, но надо эндшпиль превратить в цугцванг. Это единственный оставшийся шанс. Когда каждый следующий ход обоих противников – плохой. Каждый ход заведомо ухудшает позицию. Ходить нельзя, и не ходить – нельзя. Но только это уравняет шансы».

Он тут же одёрнул себя: Ванге сейчас не до шахматной терминологии. Тем более Сухову. Больше всем не до игр! Да и ему самому тоже. Только… тот, кто забрал Ксению, продолжает играть. Хотим мы этого или нет. И не оставляет другого выхода. С ним невозможно торговаться, любые уговоры бессмысленны, и как он поступит – известно. И если возможно отыскать выход, то только там, внутри его больной головы. И при этом придётся сильно поесть отравы, нажраться по самое горло миазмами его сгнивших мозгов.

Ванга со всё нарастающим беспокойством наблюдала за его лицом. За его взглядом, который вдруг ушёл куда-то вглубь от поверхности глаз. Как зрачок в замочной скважине, который, отстранившись, оставляет лишь непроницаемую тьму. О таком почти можно было сказать «ушёл в себя», но с весьма изрядной долей этого «почти».

– С вами всё нормально? – тихо позвала Ванга.

– Нет, – он мотнул головой. – Со мной всё совсем не нормально; но кому-то намного хуже, – и уже улыбнулся ей. – Просто задумался.

– Простите, – смутилась Ванга. – Я только…

А он подумал: «Что ты сейчас увидела? Что тебя так сильно напугало? Как я ходил в гости к Великому Уроду? Иногда эти путешествия не выглядят приятно. Но иногда удаётся вернуться с полными сундуками сокровищ, а больше брать негде».

Ванга помолчала. А потом закончила прерванную мысль:

– Просто я подумала… Речь о жизни девочки. Вы не знаете, какая она! Прекрасная…

– Конечно.

– И я подумала, может, стоит согласиться на его требование? Выложить роман. По главам. Уступку за уступку, а? Ведь Ксения…

Он молча смотрел на неё. И видел, как вспыхивает надежда в её глазах и мгновенно тает, и тут же вспыхивает новая. Она ведь всё знает, умница Ванга, но она любит девочку. И готова ухватиться за соломинку. Это только грёбаный Вильгельм Телль мог целиться в собственного сына, чтобы попасть в яблоко на его голове.

– Ванга, он не вернёт её, – сказал Форель. И хоть она всё знала, на миг чуть не захлебнулась собственным дыханием. Молчала. Он смотрел на её лицо. Что в её глазах? Мольба, желание, требование, чтобы он сказал хоть что-то обнадёживающее, готовое обернуться ненавистью, потому что он не говорит ничего обнадёживающего. Её кожа словно стала тоньше, почти прозрачная. Она прошептала:

– Пожалуйста.

Он шагнул к ней, взял за руку. Почувствовал, как она мгновенно напряглась, рука сделалась как камень, и сразу же безвольной, но потом она ответила – сжала его ладонь. Всхлип подавила, лишь волна дрожи пробежала по лицу. Но теперь и его голос изменился:

– Так он не вернёт её. Надо заставить его выползти.

Его голос изменился: холод, лёд подействовали на неё лучше, заставили услышать.

– Куда ж ещё выползти? – только голос её всё ещё не окреп. – Он и так…

– Всегда оставался в тени, – сказал Форель. – Его никто не видел. Даже когда действовал, всегда оставался в убежище. Понимаешь?

Она смотрела на него. Он даже не заметил, как впервые обратился к ней на «ты». Ей хотелось поверить… Форель сказал:

– Надо вынудить его сделать то, чего он никогда не делал. И тогда он ошибётся.

– Я не понимаю! Слова… – Ванга отмахнулась, и теперь он её услышал: все эти слова, сравнения – «убежище», «тень» – хороши для книг, а не для дел. – Говори прямо.

Форель кивнул: