Кадочников Павел Петрович,[0] когда я с ним познакомился, был человеком. В середине тридцатых годов я встречал его в Новом ТЮЗе. Тогда он был артист настоящий, с тем послушным воображением, что так удивляет и превращает искусство в чудо. Совсем еще мальчик, играл он старика в одной пьесе моей[1], вставляя свой текст, против которого не поспоришь, а только удивляешься и радуешься. Играл во всю силу, радуясь ей и заражая своей радостью. Играл отлично. С артистом, так сыгравшим в твоей пьесе, устанавливается особая близость, вроде родственной. Еще лучше сыграл Кадочников Сказочника в «Снежной королеве». И ему было тесно в актерских рамках, он пробовал писать излишне эмоционально, словно играя роль. Из таких актеров, если жизнь их складывается благополучно, вырастают еще и режиссеры. Они играют и ставят. Но у Кадочникова случилась беда, — он прославился. В кино. Сыграв, нет, показав самого себя, в картине «Антон Иванович сердится»[2]. Он привлекателен и понравился зрителям. И его пригласили еще сниматься, и еще, и еще[3]. Театр он бросил, а в кино играл все одно и то же. И люди на улицах узнавали его, он получал сотни писем и поверил, что он такой и есть, и кончился. Я с тюзовских времен не встречал его. И вот однажды позвонил мне в Комарово некто, судя по голосу, человек разбитной, и сказал: «С вами говорит секретарь Кадочникова Павла Петровича». Уже и секретарь образовался возле него! Оказывается, Павел Петрович прг зит написать ему программу для выступлений. И вот тож ехал он сам, в собственной машине, которую вел лично. Некогда он был умен, по — актерски. Имел чутье. Но потерял его — слава отбила. Он привез мне свои записки. В начале войны имеющие признаки жизни. Чем дальше, тем хуже. Любопытны были не записки, а стенографические беседы его со зрителями. И он все улыбался, неудержимо, как влюбленный. А предметом любви был он сам. Мы поехали вместе в город. Он все улыбался.
По дороге он рассказывал, что есть у него дача, где столько‑то фруктовых деревьев. Что получил он новую квартиру на углу улицы Горького и Кировского проспекта. Что его хотел оштрафовать гаишник, но увидев, что нарушитель — Кадочников, улыбнулся и отпустил. И все это была правда. И его глаза сияли, и влюбленная улыбка почти застенчивая, не сходила с миловидного лица. И цена ему, лицу этому, была грош, а душа, единственное, что могло бы спасти его, давно и с охотой была продана черту. Но и в аду дела его не так хороши, как прежде. Гаишник, улыбаясь, отпустил его, не оштрафовал за нарушение. Но в киностудии народ безжалостный. Криво, косо, спотыкаясь, но искусство это совершенствуется. И в последней картине его партнеры играли, а он пытался заразить зрителей своей влюбленностью в самого себя. «Ну, разве я не мил», — повторил он, какие бы слова не доставались ему по его роли. А тут же, рядом, мальчик, играющий в кино чуть не в первый раз, воспользовался новыми открытиями в своей области. И получилась у него фигура поразительная по живости. Получилось чудо, рядом с которым постыден был бедный миловидный, со лживыми губами Павел Петрович[4]. Туго. Балласта не дали ему в юности, того балласта, что помог бы ему сохранить устойчивость. По самоуверенности походил он на жену ответственного работника. А был человеком когда‑то. Даже секретарь не помогал ему. Я не разглядел — нет ли у секретаря козлиного копыта. Но, увы, кажется и этого подобия значительности лишена простая история Павла Петровича Кадочникова. Был человек — и нет. Осталась чертова кукла.
Королев Михаил Михайлович,[0]тощенький человек, бледный, блондин, вместо крови и в артериях, и в венах обращается у него лимфа. То он поднимется довольно высоко — в Управление по делам искусств, или определят его режиссером в Большой драматический театр — и уйдет поскорее. По своей воле. В место, более близкое его душе, в Театр кукол по улице Некрасова, в тот самый, где бушевал некогда темноволосый выпуклоглазый Шапиро[1] — полная противоположность Королеву.
Он, видимо, не лишен способностей. В театре, даже в Большом драматическом, отзывались о нем скорее доброжелательно, что для подобного коллектива почти чудо. Но не по тщедушной его фигуре был этот цинический, и равнодушный, и непослушный бывший театр. На работе мы не сталкивались, но одна его речь надолго запомнилась мне. Было какое‑то совещание в Смольном, посвященное репертуару и драматургии. И Королев говорил о том, как поставлен в «Ленинском комсомоле» «Аленький цветочек»[2] (пьеса, кстати, шла и в его излюбленном Театре кукол). «В основном спектакль получился, — жалобно говорил он, прижимая худые ручки к плоской груди. — Но один образ решен не! ерно. Образ Кикиморы не удался». И он горячо, насколько позволяла лимфа, пульсирующая в его сосудах, и вместе с тем жалобно глядя поверх непочтительно болтающих о своих делах театральных работников, лесочно- бледный, невесомый, все доказывал и доказывал, что образ Кикиморы в Театре Ленинского комсомола не удался[3]?
