Капица Петр Иосифович[0] — человек, с которым я знаком лет двадцать. Он пополнел и поширел, стал матерым, взрослым, и его Валя из тоненькой стала осанистой и не видит без очков, у нее развилась какая‑то особенная дальнозоркость, требующая стекол и для улицы. И сын их вырос, кончил в прошлом году десятилетку. И все еще мы не знакомы. Словно стена между нами, мы прожили все эти годы как бы в несообщающихся разделах союза. Отношусь я к нему доброжелательно. Он менялся, когда менялось время, но в необходимых пределах, сохраняя честь. По возможности. И он понятен мне насквозь, когда я вижу из окна, как шагает он с кем‑то из родственников, в подсученных старых штанах, в старой рубашке, в сапогах, с удочками в руках на рыбную ловлю. Это в Комарове. И я сочувственно смотрю, как Валя и он, купив два сруба на Карельском перешейке задешево, но толково и хозяйственно, чудом каким‑то подняли дачу и почти достроили ее. Но если мы встречаемся в поезде по пути из Комарова, говорить нам не о чем.
Мы прожили много лет рядом, рядом и работали и настолько знаем друг друга, чтобы угадать, как по — разному смотрим на свою работу. Можно писать на его лад, — простые морские рассказы с приключениями. Можно писать на мой лад. Но он не отравлен самой литературой, хотя бы как Гор, с которым, при всех условиях, у нас найдется, о чем поговорить в течение часа, пока идет поезд из Комарова в Ленинград. Капица, вряд ли сознавая это, больше душевных сил отдает той работе, в которой воспитался с пионерских лет. Он бывал и секретарем партийной организации, и членом бюро, и одним из редакторов «Звезды», и членом редколлегии и редсоветов различных издательств. Люди, отравленные литературой, в подавляющем большинстве бегут от работы административной. А Петя Капица погружен в нее с головой и не чувствует от этого ни малейшего неудобства. И носится он в волнах Азовского моря, или перебирается через трясины Меотнийского болота, или, проще говоря, бьется горячо в боях и отбивается в склоках ЛО ССП. Но сохраняя честь в необходимых пределах.
Кобзаревский Павел Семенович. И тут же приписано — Михаил Семенович. Как его зовут по — настоящему, не знаю. В союзе нашем не так много людей, знаешь всех в лицо. Но некоторых без фамилии, некоторых — без имени. Долго я с Кобзаревским только здоровался, а потом, когда поселился и он в Комарове, узнал его ближе. Существо, скроенное нескладно, но крайне жизнеспособное. В семье вечно у него горести. Иной раз совсем худо, но он не сдается. Однажды, увидя меня на Привокзальной улице, соскочил он с велосипеда, на котором ездил тоже нескладно. Привязывал к раме свою собаку непонятной породы и крутил педали, не оглядываясь, а та мчалась, высунув язык, за машиной, казалось, что ошейник вот — вот ей перережет глотку. Соскочил он с велосипеда и сообщил с глубоким возмущением: «Наш Берлянд! Красив! Сказал, ну его к черту, что жена моя безнадежна. Поверю я ему! Как же так! Еще чего!» Ему так не хотелось верить в самую возможность подобной обиды, что жена его и в самом деле поправилась. Через год или два помешалась его теща или что‑то еще в этом роде стряслось над его кудлатой головой. Но и с этим он справился как‑то прямыми жалобами и возмущением. Незаметно перестроил он сторожку во дворе дачи, арендованной Брауном, так что превратилась она в настоящую дачу приличного размера. А литературные дела свои уладил, укрепившись в должности некоего полпреда Белорусского союза писателей в Ленинграде. И сам переводит, и издание сборников — на нем, и белорусские писатели, приезжая, останавливаются у него. Один из таковых, полный и солидный, крепко обхватив меня за шею, спросил: «Признавайся, есть черт или нет!» Это был известный партизан, ныне писатель, иногда запивающий. И Кобзаревский возле него был до того пьян, что казалось, над кудлатой его головой, словно нимб, не рассеиваясь, стоит запах перегара.
