И вернулся Миша из‑за границы. И снова пошла наша жизнь, все усложняясь и усложняясь, своим чередом. Я развелся. И женился на Катерине Ивановне. И однажды пришел Миша бледный, сияющий, улыбающийся, словно пьяный, и сообщил, что у Дуси родился сегодня ночью сын[43], а у него, [у] Миши, всю ночь температура была 40°. И он ничего не понимает и просит, чтобы я пошел с ним в Свердловку. Мы жили тогда на 7–й Советской, угол Суворовского. И Мишина новость нас поразила, хоть мы и ждали подобного сообщения со дня на день. Мы были тогда еще людьми и были очень близки, я и Катерина Ивановна. И я любовался ее просиявшим лицом и тем, что она едва не заплакала — так всегда на нее действовало сообщение, что у кого‑то из близких родился ребенок. Так же едва не заплакала она в 38–м году, когда позвонили мы из Всеволожской и узнали, что Таня Герман[44] благополучно родила. И вся засветилась. Вечно женственное, в другой своей категории. Итак, в те дни, повторяю, мы были еще людьми и очень обрадовались. Я радовался поверхностнее Катюши. Когда пошел с Мишей в больницу, я все потешался. Ужасно веселил меня бледный и счастливый Мишин лик и то обстоятельство, что Дуся рожала, а у него всю ночь температура была сорок. То, что родился у Миши сын, казалось мне до такой степени труднопостигаемым, что я как‑то не принимал этого. Умственно постигал. Дуся прислала записку, просила принести что‑то из вещей и купить молокоотсос. Мы зашли в аптеку на углу 8–й Советской. Миша постеснялся спросить такую непривычную штуку. Этот молокоотсос спросил и купил я, чем попрекал потом Мишу всю жизнь. Вскоре мы увидели черноглазого мальчика, на редкость похожего на отца. И вскоре жизнь перестала идти. Пошла скачками. Мы жили как в бочке, сброшенной с горы. Нас колотило и швыряло, лупило. Миша начисто отбросил свою раннюю манеру писать, а стал притворяться нормальным писателем. В те дни известным становился писатель по назначению, по приказу откуда‑то из мглы. Эта известность не всегда соответствовала подлинно существующей.
И назывался подобный избранник осторожно: ведущий. Известный — это дело внеорганизационное. А ведущим назначать можно было вполне просто, как взводного или старшину. Но совершалось это назначение, повторяю, так глубоко или так высоко, за таким количеством дверей, в такой мгле, и срок нахождения в звании ведущего был до того неопределим и непрочен, что у многих из ведущих развивалась особая профессиональная болезнь: неудержимое беспокойство. Если назначили, значит, могут и снять? Одни испытывали беспокойство пассивное — лучшие из них. Другие же — активное. Эти деляги активно боролись за свое право на звание ведущего. Не работой — они отлично знали, что сила не в книгах. А писали заявления, поднимали кампании, подавали сигналы, срывали маски. И так как оценивались их труды где‑то крайне далеко и неизвестно, оценивались ли, то они шипели, жалили, грызли, отравляли, точили ножи на глазах у всех безостановочно. И никто не говорил им: хватит! А бочка все летела и летела под гору, и лучшие друзья разбивались насмерть — не у тебя на глазах, в темноте. И ты мог уверить себя, что, может быть, они и не разбились, и не насмерть. И все же при всем умении не смотреть в глаза правде испытывали беспокойство и все мы, и не ведущие. Но они — вдвойне. Во время Первого съезда Миша оставался ведущим. Целый ряд признаков подтверждал это. Номер занимал он в «Гранд отеле». Когда перечислялись имена лучших, называли и его. А главное, был он выбран во всесоюзное правление ССП. Но вскоре начался загадочный упадок его славы. Где‑то в глубине или на недосягаемой высоте что‑то было сказано кем- то. Еще в 30-м году, когда писателям дали вдруг ордена в большом количестве, Миша оказался среди награжденных. Но — не могу сейчас вспомнить — кажется, получил он «Знак почета» только. А во время войны уже стало понятно, что новые активно — беспокойные ведущие затаптывают и оттесняют чистоплотного пассивного Мишу. Дуся уж не казалась умненькой, хоть и склонной к слезам. Она сердилась.
