Сережа, как бывает это часто у матерей вспыльчивых и беспокойных, рос необыкновенно тихим и уступчивым, только смеялся беспомощно, на отцовский лад. И когда они всем семейством жили во время войны в Молотове в гостинице, в номере, то сочинил Сережа стихи: «Мама редко веселится, называет всех г…ном, люди будут сторониться заходить в наш номер — дом». Когда Театр комедии переехал в Москву[45], встречались мы довольно часто. Хоть и получал Миша литерную карточку, а потом и лимитную, но с каждым днем становилось яснее: видимо, он больше не ведущий. В этом звании была еще одна мучительная особенность: как нигде не объявлялось, что оно присуждено, так и не сообщали тебе, что ты больше не ведущий. И Миша, приходя к нам в гостиницу «Москва», все шагал взад и вперед по комнате и каждые десять минут с негодованием жаловался на очередную обиду. И пытался установить, кто из нынешнего руководства союза ее конкретный виновник. В декабре двадцатого числа в 44 году отпраздновали мы двадцатилетие их свадьбы. Был Федин и мы с Катериной Ивановной. Слонимские снимали комнату в Замоскворечье, в переулке недалеко от Пятницкой, и дом этот подходил к их тогдашнему настроению. Некогда модный, модернистый, с лестницами, решенными своеобразно: они прерывались длинными площадками, повисающими над лестничной клеткой, будто капитанским мостиком, с большими квартирами. Он, дом, теперь состарился недоброй старостью. И капитанские мостики, заплеванные и загаженные, среди закоптелых стен, казались устроенными для того, чтобы самоубийцам удобнее было бросаться в пролет. Да так и поступил кто‑то из жильцов, как рассказывала Дуся. И коридор их, некогда огромной, ныне коммунальной квартиры казался полным ненависти к жильцам, отчего и выступили пятна на его стенах. Впрочем, мы этот вечер провели весело. Что‑то от света и огня ранних лет нашей молодости все теплилось. И Миша смеялся.
Только Сережа все поеживался и растерянно улыбался. Кто‑то его так толкнул на лестнице в метро, что он ушиб руку. На другой день выяснилось, что у него перелом, но Сережа никому не сказал, как тяжело ему приходится, перемогался весь вечер — вот какое поколение Слонимских росло понемножку. Кончилась война, лишения и несчастия которой были ужасны, но доброкачественны. И началось опять безумное падение в бочке с горы, все страшнее и страшнее. С Мишей в Ленинграде обращались попросту: будто с привидением. Будто его и нет. И он все ездил в Москву. Останавливался там в гостинице «Москва» и работал в комиссии союза по областной литературе. В одну из поездок попал под автомобиль в переулке возле самого союза. Отделался благополучно. И постепенно стал приходить в себя. Из ведущих вывели его настолько явно, что можно было и не думать об этом больше. Да и времена пошли такие, что это зло не казалось таким уж большим. Похвалили его книжку «Инженеры»[46], до того старательно нормальную, что не найти в ней было и признака автора. И того времени, о котором он писал. Но книжку похвалили, а потом вышел однотомник[47]. А Сережа рос и рос и оказался талантливым композитором и пианистом. И окончив музыкальную школу, попал в консерваторию, где учился и в классе фортепиано, и в классе композиции. И при встречах, шагая взад и вперед по комнате, каждые десять минут возвращался Миша не только к своим делам, но и к Сережиным. Миша никогда не был особенно здоров. Еще в раннем возрасте пошел он с Дусей в Казанский собор на пасхальную заутреню. Вдруг услышала она шум позади и, оглянувшись, увидела — лежит Миша на полу, сложив ручки, белый, как бумага. Упал в обморок. Заболел он, когда Дуся была в родильном доме. Тяжело заболел в июле 41–го. Мы тогда навещали его каждый день, а он лежал, беспомощно улыбаясь, на широкой двухспальной кровати один, тощенький, длинненький. После войны обнаружилась у него какая‑то болезнь щитовидной железы; он не может теперь застегнуть ворот рубахи.
