Браудо сказал ей: «Не повторяй мои слова, отвечай намеками: где моя рубашка». И Лидочка объясняет осторожно, намеками, где найти требуемое. Весело, как в былые дни на волнах, держится она среди домашних бурь, поддерживает равновесие в семье и никогда не жалуется, улыбается во все лицо, только карие ее глаза стали беспокойнее, утратили беззаботное, черноморское сияние. Однажды, оставшись без домработницы, Лидочка сказала той ладностью речи, что свойственна всему их кругу: «Мужья и домработницы — это особого рода люди: с ними трудно, а без них невозможно». Иные некрасивые женщины держатся как хорошенькие с такой уверенностью, что им верят. Весь Лидочкин круг болтает с такой уверенностью, что люди, его составляющие, кажутся умными. Но не все они умные. А Лидочка умна. И когда познакомишься с ней ближе, то угадываешь, что живет она сложнее, чем предполагаешь вначале, только то, что впитала она в детстве и ранней юности, запрятано в ней так же глубоко, как чувства простые в ее родственниках и близких, когда те находились в полной силе и время определялось ими. У нее есть своя вера, уходящая корнями в те слои, из которых она вышла. Но сейчас нет на свете этой среды. Весь ее скептически — насмешливый нынешний круг не понял бы ее. Мелькнет и исчезнет вдруг то, чего не ждешь. То вдруг выяснишь, что знает она индусских философов прошлого века. То еще что‑то более неожиданное. Нет, не так уж просто ей живется. Однажды мы оказались вместе на именинах у знакомых. Лидочка опоздала. Я стал поддразнивать ее этим обстоятельством. Подозрительно! И вдруг она сказала, не шутя: «Перестань, а то заплачу». Держится она открыто, доброжелательно и мажорно, до того мажорно, что самый легкий переход в минор удивляет и, пожалуй, даже радует, как подарок. Она практична, как весь ее круг, но это идет к ней. И у нее, и у Настеньки такой аппетит, что Ирина Альтман[6] со складностью речи, свойственной всему кругу, говорит, глядя на них за столом: «Необыкновенно жоркое семейство». И Лидочка хохочет. Так вот она и живет. И не сдается. И полна страстного интереса к своей жизни и, кроме хорошего, никто от нее ничего не видит.
Эйхенбаум Борис Михайлович.[0] Опять трудная задача. Я его слишком давно знаю, и мелочи сбивают с толку. Большая голова. Не по хилому телу большая, — так казалось мне, когда познакомились мы. Впоследствии (опять на море!) убедился, что тело у него по — мальчишески складное и мускулистое, так что голова — чему особенно помогала резкая граница загара, — лысая, крупная, седая голова его казалась приспособленной к шее по ошибке. И он плавал далеко, скрываясь в волнах, и он легко ходил, но физиологической радости бытия не обнаруживал. Нет, он не испытывал страстной любви к жизни. Жил легко, но все чисто жизненные, практические вопросы, бытовые — решала за него Рая Борисовна[1], жена, человек с ясными чувствами и твердым характером. Голова Бориса Михайловича работала сильно, требовала от складного, но мальчишеского тела усиленного питания. И ему было некогда и не к чему вмешиваться в людскую суету вокруг. Поэтому‑то ученики его жаловались на холодность и безразличие к ним. Это худо. Зато он начисто лишен был бесстыдного бешенства желания низшего сорта. Что, к примеру, вспыхивает у собаки, когда ей кажется, что некто покушается на обглоданную и брошенную ее собственную еду. Мне казалось, что это благородство слабых. Что Шкловский[2], вечно срывающийся в переходах своих от добра к злу, явление более внушительное. Что добродушие Бориса Михайловича ничего ему не стоит. Но он, как это бывает с существами высокой породы, все рос и рос, не останавливался. И за слабостью вдруг определилась настоящая сила, которая дорогого стоит. Первая и главная — это добросовестность. Его били смертным боем, а он не раздробился, а выковался в настоящего ученого. Как настоящий монах не согрешит потихоньку, так и Эйхенбаум не солжет и не приврет в работе. И если монаха останавливает страх божий, то в Борисе Михайловиче говорит сила неосознанная, но могучая. С утра сидит, согнувшись над столом, и, словно по обету, мучается над ничтожным, иной раз, примечанием. Во имя чего? Цена одна. Что заставляет его доводить свою работу до драгоценной точности? По — прежнему он благожелателен и ясен.
